Четыре выдумки - Александр Фрост

— Могила, — сказал Дроботов.

Никакой пластины за задником не было.

В тот же день Морозов проделал то же самое ещё трижды, и всякий раз — с другим содержанием.

Бекетову он сказал — между делом, подписывая бумаги, — что в отпечатках, найденных на столе покойного, среди свежих портретов имеется карточка дамы, снятая дважды, и что даму эту он намерен установить через модный магазин по шляпе: шляпа приметная, парижская, таких в Петербурге десяток.

Аполлинарий Львович выслушал, поправил пенсне и сказал:

— Разумно. Только, Александр Петрович, дозвольте заметить: снимок сделан, судя по фону, весною, а шляпа парижская. Модный магазин вам покажет продажи, а не владелиц: такие шляпы берут и на прокат, для съёмки. У Риделя в павильоне, я полагаю, был свой гардероб.

Морозов посмотрел на него с досадой и уважением одновременно: замечание было верное, и оно портило ловушку, делая её слишком глупой. Пришлось прибавить:

— Оттого и хочу начать с магазина. Если шляпа из его гардероба — след пустой, и я это узнаю к среде.

Приставу и околоточному он сообщил третье: будто швейцар вспомнил про господина в пальто ещё одну подробность — у того на левой руке недоставало пальца, — и просил проверять по этой примете всех, кого будут задерживать по делу. Тут ловушка была самая грубая и самая надёжная: пристав из тех, что пересказывают вечером в трактире всё, что слышали утром в отделении.

А вечером он поехал на Сенную.

Стеша встретила его как всегда — усадила, налила чаю, спросила про службу. Морозов рассказал про фотографа то, что назавтра всё равно напечатают газеты, а после, помолчав, сказал:

— И есть одна вещь, о которой я, пожалуй, скажу только тебе, потому что мне нужен твой совет.

— Скажи, — сказала Стеша.

— У Риделя пропала коробка с негативами. Так вот, коробка эта не пропала. Он их держал не в ателье. Он держал их в кладовой у одного человека на Гороховой, и завтра к вечеру они будут у меня.

Стеша поставила чайник и посмотрела на него — прямо, спокойно, тем самым взглядом, который в первый день произвёл ему опись за две секунды.

— Врёшь, — сказала она.

Морозов почувствовал, как у него холодеют пальцы.

— Отчего же?

— Оттого, что ты никогда мне ничего не рассказываешь наперёд, — сказала Стеша. — Ты у меня спрашиваешь, а не рассказываешь. Девять месяцев спрашиваешь. — Она сложила руки. — А нынче пришёл и выкладываешь про кладовую на Гороховой. Стало быть, тебе от меня чего-то надобно, и не совета. Ну, говори прямо: чего?

Морозов посидел молча.

Он мог отступить — сказать, что пошутил, перевести на другое; она бы приняла, потому что была умна и не любила ссор. И он мог сделать то, чего от себя не ожидал.

Он выбрал второе — не из благородства, а потому, что понял простую вещь: опыт всё равно уже испорчен. Ложь, которую собеседник опознал в первую минуту, не годится в ловушку.

— Ты права, — сказал он. — Соврал. Никакой кладовой нет.

— Зачем?

— Затем, что я проверяю, — сказал Морозов. — Не тебя одну: сегодня я соврал четырём людям, каждому по-своему. И теперь буду смотреть, какая из четырёх выдумок ко мне вернётся.

Стеша долго молчала. Лицо у неё сделалось незнакомое.

— Ясно, — сказала она наконец. — Стало быть, дожили.

— Стеша...

— Погоди. — Она подняла ладонь. — Я тебе сейчас скажу, а ты слушай и не перебивай, потому как я это второй месяц в себе ношу и лучше уж теперь. Ты, Александр Петрович, спросить хотел — так спроси прямо, я вру плохо и не люблю. Спроси: ходил ли ко мне кто про тебя спрашивать.

Морозов почувствовал, как в комнате сделалось очень тихо.

— Ходил? — спросил он.

— Ходил, — сказала Стеша. — И ходит.