Шеф с системой. Передел - Тимофей Афаэль

— Тимофей я из Синдиката, — сказал Тимка. — Запомни слово, Куприян Фомич. Оно тебе скоро везде пригодится.

Серебро легло на ларь столбиками.

Замошье, толкавшееся у мельницы, смотрело на столбики молча, и молчание это было громкое. Утром это серебро ушло со двора за зерно. К вечеру оно вернулось вчетверо, и такой арифметики тут не видали отродясь. Дед Велишка подошёл, тронул крайний столбик пальцем, точно проверял, не привиделось ли, и что-то прошептал. Тимка не расслышал. Да и не ему шептали — дед разговаривал со своим отцом, который до смерти мечтал смолоть белую муку и не успел.

Бричка Куприяна Фомича ещё не скрылась за угором, когда с другой стороны, с колычевской, поднялась новая пыль.

Шла она широко и приближалась быстро. Тимка глянул из-под ладони и насчитал пятерых. Впереди ехал, на светлой тонконогой кобылке, знакомый гладкий всадник, за ним четверо колычевских мужиков, крепких, подобранных один к одному, как поленья в хорошей поленнице.

— А ты говорил — он не там дерётся, где ждут, — сказал дед Велишка рядом. Дрын свой он уже держал — Этот, гляди-ка, прямо по дороге едет. Без выдумки.

— Это он не драться, дед. — Тимка вытер ладони о порты и почувствовал под рёбрами знакомый холод, ясный, как перед турниром. — Это он слова говорить. У них в семье он по словам.

— А ты?

— А я по хлебу. — Тимка усмехнулся. — Поглядим, чьё ремесло крепче. Ну а коли драться, так я на улице первым был.

Они въехали во двор не спросясь — по-хозяйски, и мужики, что были при сынке Колычева, сразу разобрались веером, беря мельницу в полукруг.

Деревня стекалась следом. Возы с зерном замерли в очереди, народ подтягивался к навесу молча. Тимка стоял у ларя и с места не двигался.

Пусть сами идут — кто идёт, тот и просит. Эту сашкину науку он запомнил накрепко с той зимы, когда к трактиру пришли за данью посадские. Сашка тогда встал в дверях и ждал, скучая, пока их старшой сам не подошёл вплотную. Чем для старшого это кончилось, Тимка вспоминать пока не стал. Успеется.

Фрол спешился и пошёл через двор, оглядывая хозяйство. Весы. Очередь. Белую пыль на досках, серебро на ларе. Тимка видел, как у гостя дёрнулся кадык, а глаза сузились.

— Богато живёшь, наставник. — фальшивая улыбка натянулась на гладкое лицо. — Серебром соришь. На чьей земле торгуешь, не напомнить?

— На земле твоего батюшки. А мука на ней — моя. Завидовать приехал, Фрол Акимович?

— Радоваться. — Фрол повёл плечом. — Проба вышла, честь тебе, батюшка доволен. А теперь так. Проба закончена, собирайся — тебя наши большие мельницы ждут. Науку перенесёшь, как договорено, мужиков обучишь. А ярмарку эту, — он кивнул на возы, — сворачиваем.

Тимка смотрел на него как на бестолкового подмастерья.

— Договорено было иначе. Уговор велел ваши мельницы под новый помол перебрать, только батюшка твой за столом пошёл на попятную. При мне же. «Ломать не дам» — его слова.

— Передумал батюшка.

— Бывает. А я — нет. — Тимка чуть склонил голову. — Батюшка твой испугался, а я старую мельницу взял и поднял своими руками. Теперь тут производственный двор Синдиката, и чужих на готовую муку я не пускаю. Разворачивай оглобли, Фрол Акимович. А хочешь муки — вставай в очередь.

По двору прошёл смешок.

Фрол застыл. Под гладкой кожей на скулах проступили желваки — торг пошёл не по его правилам, а других правил гость с собой не привёз.

— На отцовой земле раскомандовался. — Улыбку он выплюнул, и голос стал плоским. — Я ведь по-доброму приехал. — Он чуть повернул голову. — Мужики у меня дело знают. Велю — они тебе твою рухлядь по брёвнышку раскатают.

Из-за его плеча шагнул самый кряжистый, поигрывая плечами под сукном.

И внутри у Тимки встало знакомое, уличное, ледяное — с тех времён, когда не было ни Синдиката, ни чистого жилья, а был промёрзший сарай и семеро голодных пацанов, которым он пёк лепёшки из ворованной муки. Наука тех времён была проще сашкиной. Иди на них сам — у шага свой разговор.

Тимка шагнул на кряжистого, ломая дистанцию. Здоровяк от такой наглости опешил и встал.

— Слушай меня, дядя. — Тимка глядел снизу вверх, прямо в зрачки. — Я со Слободки. Я в двенадцать лет за пригоршню муки таким, как ты, зубы выбивал, чтоб мои мелкие с голоду не сдохли. Я за эту мельницу кровью умоюсь и не чихну. Ты сюда приехал пугать за хозяйскую пайку. А я за своё убивать буду. Шагни назад, дядя. Тебе за смерть не уплочено.

Тимка смотрел не моргая, и кряжистый дрогнул. Качнулся, перенося вес назад, — сперва чуть, потом на целый шаг, а глаз отвести так и не решился. Только забегал ими по его фигуре.

А двор тем временем сделал то, что Фрол сосчитать опоздал.

Слева и справа, лязгнув железом, выросли Гурьян с Осипом, обнажив оружие, и встали молча, обозначив собою границы двора. За тимкиной спиной сомкнулись шестеро деревенских с баграми и цепами. Сбоку пристроился дед Велишка, опёрся на свой дрын и оскалился весело, по-стариковски. Пятеро приезжих стояли теперь в плотном кольце.

Глаза у Фрола побежали по двору — по железу, по цепам, по хмурым лицам. Досчитав, Фрол попятился к лошади.

— Та-ак. Оружные люди, цепы… Запомню, наставник. Нынче же батюшке всё обскажу. И как ты колычевских людей со двора гнал — тоже.

— Обскажи. Только ничего не забудь. — Тимка кивнул на дорогу. — И передай батюшке, что он теперь Синдикату пеню должен, за разворот от листа. Счетоводы приедут — посчитают. Ступай.

Фрол взлетел в седло рывком. Четверо потянулись следом, и кряжистый, разворачивая коня, скользнул по Тимке настороженным взглядом. Пыль за ними стояла долго.

Деревня выдохнула и загудела, очередь у весов зашевелилась — зерно ждать не любит. Дед Велишка поглядел вслед пыли из-под ладони.

— Красиво ты его, пекарь. «На готовую муку чужих не пускаю»… Это ж ему до смерти икаться будет. — Дед повернулся, и глаза из-под бровей глядели цепко, по-новому. — Только скажи мне вот что. Отец твой, боярин Веверин, — он бы так же сделал?

Тимка подумал честно. Вспомнил ту зиму, посадских у трактира и чекан в сашкиной руке.

— Не-а. Сашка бы с ним сперва