Цена милосердия - Илья Городчиков

Она спросила, как прошла дорога от Кольберга, и я начал с привычного. Рассказал о ремне, который Семён заменил на переправе, о записках Никиты и о том, что Вельяминов попросил новый расчёт подготовки. Упомянул письмо после взятия крепости. Анна выслушала несколько минут, затем остановила меня взглядом на закрытой книге. Я понял, что уже составляю для неё ещё одну короткую ведомость, где каждая строка доказывает пользу поездки.

— Я рада, что ваши люди умеют работать и что о них узнали в ведомстве, — сказала она. — В письмах вы называли задержки, пациентов и расходы. Когда умер Щербаков, вы сообщили мне об этом несколькими честными строками, я сохранила их. Теперь я могу спросить то, чего там не было. Как вы прожили тот день сами? И что происходило с вами, когда требовалось уехать, оставив участок людям, которых вы учили?

Я ответил сперва о Щербакове. В день ранения мы успели довести его до стола, и после операции он говорил с Иваном. Несколько суток я позволял себе ждать выздоровления, хотя всякий обход оставлял место для нового ухудшения. Когда начался жар, я искал в записях пропущенный час, который объяснил бы смерть. Анна не потребовала подробностей раны. Она спросила, нашёл ли я такой час. Я сказал, что нет, и впервые за этот разговор перестал держать книгу перед собой.

Потом рассказал о Лунёве, принёсшем товарищу рубаху и трубку. Его вопрос о смысле операции оставался со мной дольше всех цифр в отчёте. Я понимал, зачем мы вмешались тогда, но слишком радовался первым часам после работы.

Хотелось предъявить Анне результат, который не требовал бы следующей страницы. Она слушала, не торопясь утешать. Когда я замолчал, спросила, кому я мог сказать об этом на месте. Я назвал Дитриха и тот вечер с его старыми записями.

Об отъезде говорить оказалось труднее. Я обучал Никиту именно затем, чтобы участок не замирал при отсутствии одного человека. Когда пришёл вызов в соседний двор, мне захотелось остаться у своих ворот и самому встретить новую подводу.

Дитрих отправил меня к тому, кто уже слабел без врача, а Никита принял семерых под его надзором. Я гордился обоими и всё равно искал в их записях подтверждение, что без меня не произошло ничего плохого. Анна усмехнулась без насмешки: эту черту она знала ещё по моим первым приглашениям на чтение.

— Я помню, как трижды звала вас к одной странице, а вы приходили из перевязочной с готовым объяснением задержки, — сказала она. — Мне нужна была сама встреча, и лишь потом рассказ, почему вы задержались. Во время вашей поездки я ждала письма с любыми словами о вас. Приходили сведения, что раненого доставили, книгу расходов исправили, помощник выдержал смену. Я читала их внимательно и сердилась, когда между такими строками не находила человека, которого проводила на пристань.

Она не пыталась представить ожидание красивым занятием. Письма приходили неровно, однажды два прибыли вместе после долгого молчания, и она несколько дней боялась открыть следующее. Мария Павловна спрашивала о новостях, отец советовал реже интересоваться войной, знакомые хвалили мою смелость, ничего не зная о нашем разговоре до отъезда.

Анна продолжала работу, ходила на чтения и всё же проверяла почту прежде, чем сесть к новому листу. Она злилась на невозможность узнать больше и на собственное желание снова ждать.

Я хотел сказать, что она помогала мне своими письмами, но побоялся превратить её месяцы в услугу моему спокойствию. Спросил, какое известие оказалось самым тяжёлым. Она ответила, что письмо о моей ошибке в расписании: там впервые стало ясно, как близко я принимал к себе каждое решение, и при этом она не могла задать ни одного вопроса до следующей почты.

Позже пришло сообщение о смерти Степана. Я не виноват в расстоянии между письмами, сказала она, однако теперь мы сидим рядом и можем оставить достаточно времени для вопросов.

Я рассказал, как перечитывал её строки после смен. Особенно часто открывал лист о подписи на переводе: там она спорила с издателем и отцом, пока я убеждал себя, что только в госпитале происходит важная жизнь. Её решение возвращало мне представление о доме, где каждый продолжает собственное дело. На последнем слове я остановился. Говорить о её работе как о полезном средстве против моего страха снова означало брать у неё больше, чем я заметил в самой книге.

Анна взяла экземпляр и открыла надпись. Она сказала, что не требует от меня проживать дорогу ради будущих рассказов. Ей нужен человек, который сможет сообщить о новой поездке прежде окончательного приказа, спросить, как проходит её день, и иногда признаться, что ему страшно.

Я ответил, что боюсь и сейчас: мы можем договориться в этой комнате, а завтра я опять заполню всё время лечебницей и ведомством. Она попросила перейти от страха к устройству обычного дня. Для этого мы вернулись к столу с книгой и чистой бумагой.

Анна спросила, где я представляю наш дом, если мы поженимся. Я уже открыл рот, чтобы рассказать о комнатах над лечебницей: там недавно освободилось место, Август знал хозяйственные расходы, а Лебедев находился рядом с больными.

Все доводы были готовы ещё до того, как я узнал, хочет ли она жить среди круглосуточного стука в дверь. Я сложил лист и попросил её сказать, какой вопрос она задаёт на самом деле. Она посмотрела на меня с терпением человека, которому ответ давно знаком.

— Я хочу знать, собираетесь ли вы поселить меня в лечебнице и постепенно поручить всё, что там окажется без хозяина, — сказала Анна. — Сегодня вы расскажете о свободной комнате, завтра попросите встретить поставщика, потом уладить спор прислуги, пока врач занят. Я способна помочь вам по собственной воле и наверняка не стану сидеть сложа руки. Но перевод, читатели и встречи с ними останутся моей работой после свадьбы. Мне нужен дом, из которого я смогу выходить по своим делам, не испрашивая у больничного журнала свободного часа.

Я признал, что первым делом действительно подумал о комнатах над приёмной. За время отъезда Август вёл хозяйство лучше, чем я ожидал, а Дарья Степановна исправляла то,