Bleach: Император душ. Том 1 - Всеволод

— Ну течёт. И что?

— Да ничо. Обычно в этих дырах дерьмо в канавах стоит, пока само не высохнет. А тут журчит, как в саду у казначея.

Кто-то смачно харкнул в водоток. Слюна шлёпнулась в прозрачную струю и шустро уплыла вдоль настила.

— Иизбы… — подал голос третий. — Одинаковые, зараза. Будто их по шнурку выравнивали.

Кудо резко тормознул. Шорох за спиной затих не сразу: сперва сбился шаг, потом звякнула чья-то бляха, и наступила та самая паршивая тишина, когда подчинённые понимают, что начальник сейчас будет бить.

— Разговорились? — не оборачиваясь, процедил Кудо.

Рядовой, который вякал последним, попытался сделать лицо кирпичом, но поздно. Мелочь, конечно. В Сейрейтее за такую расхлябанность старший сразу выставил бы зубы наружу. Но здесь, в этой помойке, куда Кудо сослали догнивать за старые грехи, у него просто не было настроения для уставных бесед.

Он повернулся и шагнул к парню вплотную, обдав его перегаром.

— Я спрашиваю — красиво тут, говорю? Глаз радуется?

— Никак нет, Кудо-сан…

— Заткнули пасти. Свистки прижали, зенки в землю, ноги переставляете, пока я добрый.

Отряд двинулся дальше, но воздух стал только тяжелее. Половина парней сами вылезли из таких же трущоб, из тех притонов, где умели только резать кошельки да потрошить зазевавшихся старост. Чутьё у них было звериное.

Слишком чистая дорога. Слишком ровные насыпи. Воздух не вонял тухлятиной, гарью и тем вековым, въевшимся в брёвна страхом, который обычно стоит над нищими районами. На завалинках сидели мужики — хмурые, собранные, но спины не гнули. На колени не падали. Не ломились прятать баб и мешки с крупой.

— Клейма нет, — негромко шепнул правофланговый.

— Какого ещё клейма?

— Да любого. Ни бандитских меток, ни старостовских крестов. Ничьё, выходит. А так не бывает, чтоб жирный кусок — и ничей.

И тут впереди, прямо посреди ячменного поля, мазнуло жёлтым.

Не факел, скорее как гнилушка в темноте, только ровно и густо. На толстом дубовом столбе сидел оплывший хрустальный набалдашник размером с добрый кусок соли. И всходы вокруг этого столба перли дурняком — сочные, тёмно-зелёные, без ржавчины по краям.

Кудо поднял кулак. Отряд замер.

— Это что ещё за хрень?

На меже застыли трое местных с мотыгами. Подойти боялись, но и не разбегались — зыркали из-под лобьев, сжав черенки.

Кудо сошёл с тропы, ступая по сочным стеблям. Обошёл столб по кругу, сплюнул. От камня шло странное тепло — не печное, а какое-то зудящее, будто чужая сила мелко покалывала кожу, вежливо предупреждая: «Не трогай, убьёт».

Кудо предупреждений не любил с детства.

— Камень это, Кудо-сан, — крикнул с дороги один из рядовых. — Фонит от него. Сила дурная, как от разогретого лемеха.

— Срубите эту жердь.

— А ну как рванёт?

— У тебя в башке рванёт, если через секунду клинок не достанешь.

Рядовой нехотя вылез на межу, лениво крутанул кистью. Короткий свист занпакто — и толстый дубовый столб чисто, без щепы, срезало наискось, будто гнилую соломину. Набалдашник глухо рухнул в колосья.

Кудо наступил подошвой на комель, поддел крепление носком сандалии и выковырял кристалл из гнезда. Тяжёлый, зараза, тяжелее булыжника. Грани сразу обдали пальцы ледяным ломотным холодом, а внутри стекла лениво заворочалась золотая жилка.

В этих ваших каналах силы и прочей монашеской зауми Кудо разбирался как свинья в апельсинах. В его табели о рангах существовало всего две категории: вещь можно либо пропить, либо сбыть начальству.

— В тряпку заверни, — он швырнул булыжник рябому со шрамом. — Вернёмся в казарму — отнесём головастым в Двенадцатый отряд. Очкарики за такую хреновину отвалят столько мазей и риса, что до осени из кабаков вылезать не будем.

Парни одобрительно заржали. Но как-то неуверенно.

В ту же секунду золото над полем сдохло. Сперва поблёк ближний край, потом свет со свистом втянулся обратно в обрубок, и ячмень в один миг стал просто травой — обычной, пыльной, потерявшей этот сытый лоск.

На меже баба всхлипнула, закрыв рот ладонями.

Парень помоложе шагнул было вперёд, сжимая кулаки. Смотрел на поваленный столб так, будто Кудо лично у него изо рта кусок лепёшки выдрал.

— Чего вылупился, деревня? — Кудо выразительно звякнул гардой. — Ноги в руки и пошли в посёлок. Посмотрим, кто у вас тут такой грамотный.

///

Весь посёлок лёг лицом в грязь, когда я не дошёл до первых изб и десятка шагов.

Не староста с выборными. Не пара калек у колодца. Все. От седобородых дедов до сопливых шнырей, которые ещё не поняли, зачем их валят, и просто втыкались лбами в пыль вслед за матерями. У поленниц, у амбара, на задах — через пару секунд весь узел напоминал лежбище тюленей.

Телеги позади меня встали. Погонщики замолчали.

Я замер, разглядывая эту картину. Сороковой раз за сорок жизней, один и тот же натюрморт. Сильный приходит — слабый ложится под нож или под плеть. Это не трусость и не глупость, это самый древний способ дожить до утра в мире, где нет законов. Не я этот порядок завёл, не мне его в одном отдельно взятом Руконгае отменять.

Я приоткрыл восприятие. Тонко, по верхам, скользнул по чужим душам — проверить, с каким чувством они уткнулись в землю.

Страх я чуял за версту. Он липкий, вонючий, заставляет чужую рейрёку сворачиваться в печёнках, как скисшее молоко. Раболепие тоже знал на вкус — приторная, собачья готовность лизать сапог ещё до того, как тебя пнули.

Здесь не было ни того, ни другого. Здесь была благодарность. Тяжёлая, глухая, без копейки выгоды. Они не торговались за жизнь и не заискивали. Они просто не знали, как ещё сказать «спасибо» за то, что их детей ночью не сожрала бродячая пустая тварь, а зерно из амбара не угнали бандиты.

Красиво. И абсолютно бесполезно для работы.

Потому что мужик, лежащий носом в навоз, никогда не скажет мне, где у него подгнивают стропила. А мужик, который спорит со мной до хрипоты из-за уклона канавы, — скажет. Мне нужны были вторые.

— Встать, — сказал я.

Орать не пришлось. В этой мёртвой тишине обычный голос прозвучал как выстрел.

Никто не шелохнулся.

Старосту я нашёл глазами сразу. Не по кафтану — по тому, как люди легли вокруг него, оставив небольшой пятачок для разговора. Сухой, жилистый мужик под полтинник, с натруженными лапами каменщика.

— Ты. Встань и подойди.

Он поднял голову, будто она была из чугуна.

— Господин…

— На ноги встань, я сказал.

Поднимался он тяжело, коленки дрожали. Сделал три шага и опять начал складываться пополам.

Я