Лекарь Фамильяров. Том 10 - Александр Лиманский

— У нас катастрофа! Доктор, у нас катастрофа, слышите? Соловушка! Голос! Пропал голос, совсем, вчера ещё пел, а сегодня вот, вот, послушайте!

Платок был сдёрнут. В клетке на жёрдочке сидел эфирный соловей-колоратур, зверь редкий и дорогой, скромное серенькое существо, вокруг которого при пении, если верить справочникам, воздух играл цветными волнами.

Петь существо не стало. Существо открыло клюв, набрало воздуха и выдало сиплый, свистящий звук, какой издаёт старый чайник, а следом коротко закашлялось.

— Слышали⁈ — дама схватилась за сердце. — И так со вчерашнего вечера! А у нас концерт через четыре дня! Гости из Москвы, я всех позвала на его весенний цикл! Доктор, дайте самые сильные препараты, самые лучшие, деньги не вопрос, вопрос голос!

Приём мы вели вдвоём со Смолиной, и первые минуты шли по классике. Осмотр зева, чисто, связочный аппарат без отёка. Аускультация, дыхание жёсткое, учащённое. Смолина просветила Ядро браслетом, ровное, без сбоев ритма. Мы переглянулись поверх клетки, и в её глазах я прочёл тот же рабочий список, что держал в своём, ларингит либо перегрузка связок.

А потом я сделал то, чего нет в списках, положил ладонь на клетку и послушал самого пациента.

«…тяжело-о… душно… а она опять с ложечкой придёт… с паштетом…»

Ах вот оно что.

— Сударыня, — сказал я, выпрямляясь. — Чем вы его кормите?

— Как чем? Всем самым лучшим! — дама гордо вскинула голову. — Специальный паштет для голоса, из Франции возят, печень, сливки, желток! Перед каждой репетицией даю, и после даю, и когда он грустненький, тоже даю. Голос же надо питать!

— Взвесим, — сказал я Смолиной.

Дальше мы работали. Я ещё договаривал, а весы уже стояли на столе, я протягивал руку, и в неё ложилось именно то, что требовалось, соловей, извлечённый из клетки её спокойными пальцами, даже возмутиться не успел. Ни одного лишнего слова за все минуты. В моей прошлой жизни такую ассистентку пришлось бы выслуживать годами.

Соловей на весах показал сто восемнадцать граммов при видовой норме, если память меня не подводила, около семидесяти. Смолина сверилась со справочником в планшете, семьдесят два.

— Диагноз готов, — объявил я. — Голосовой аппарат вашего артиста в полном порядке. Ваш артист объелся. Жировая масса давит на воздушные мешки и диафрагму, отсюда одышка, отсюда сип вместо колоратуры. Он не болен, сударыня. Он толстый.

— Ожирение второй степени, — зафиксировала Смолина в планшет. Формулировка «толстый» ещё оставляла пространство для дискуссии, но против записи в официальном планшете возразить было нечего, бумага в этой стране убеждает лучше весов.

— Но… но паштет же для голоса…

— Паштет для голоса отменяется полностью, — я взял бланк назначений. — Строгая диета, распишем по граммам. Петь запретить на неделю, никаких репетиций, никаких циклов, пусть молчит и худеет. Голос вернётся вместе с талией, даю слово. К концерту, если будете строги, успеете, но паштет в зал не проносить.

Из клетки донеслось возмущённое сипение. Эмпатия перевела его в выражениях, которые я смягчу, потому что солист был оскорблён до глубины души. Диету он расценивал как покушение на статус, а слово «толстый» отказывался применять к себе категорически, предпочитая формулировку «в сценической форме».

«…сама бы посидела на зёрнышках… я артист… у меня объёмное звучание…»

Финальную точку поставила стойка. Любовь Степановна, выслушав всхлипы дамы про то, как же его теперь ограничивать, когда у него такие глазки, отложила ручку и включилась:

— Та не переживайте вы так, доця. Я вам сейчас по-людски распишу, как граммы считать, шоб без слёз. У меня зять точно так же отъелся, ходил сипел, жена его на кашки перевела, так через месяц запел не хуже вашего. Правда, матом, но голос вернулся, а это главное.

Дама, к моему удивлению, засмеялась, вытерла глаза и успокоилась окончательно. Уходила она с бланком диеты, листочком Любиных «граммов по-людски» и с клеткой, из которой на весь зал неслось оскорблённое сипение, и на стойке оставила шесть тысяч.

Когда дверь закрылась, Смолина отпустила ровно одну фразу:

— Красивая работа с анамнезом, Михаил Алексеевич. Я бы искала патологию до вечера.

От неё это была овация. Я принял её со всей скромностью, на какую был способен, то есть с небольшой.

К середине дня клиника напоминала коммунальную кухню в час пик.

В приёмной сидела очередь. В смотровой Смолина вскрывала второй за день абсцесс. В стационаре шли перевязки, у фальшстены штабелями стояли коробки с расходниками, которым не хватило места в подсобке.

Денисов со своими регламентами ютился на табурете в углу стационара, разложив листы на коленях и на подоконнике, потому что все горизонтальные поверхности в заведении были заняты делом.

Поверх этого прибыли монтажники сигнализации, двое деловитых мужчин с лазерной рулеткой, которые ходили по помещениям, ставили карандашные метки под камеры и датчики и задавали вопросы.

Дирижировала табором Любовь Степановна, монтажников она развела с очередью по разным осям, Денисова переместила с табурета на освободившийся стул, а грузчика с водой, явившегося в разгар всего этого, приняла, расписала и выпроводила меньше, чем за минуту, не поднимаясь с места.

На дверце «кладовки» за стеллажом, по моей заявке, монтажники разметили отдельный контур, датчик на открытие, без камеры. «Карантинные препараты, доступ ограничен», как пояснил я, и мужчины покивали с пониманием, которым за отдельный контур платят отдельно.

Я стоял посреди этого работающего, но уже отчётливо тесного хаоса и озвучил наконец то, что напрашивалось давно:

— Так. Нас стало много, а помещений по-прежнему три. Пока крыло не сдано, вводим сменный график. Врачи и ассистенты работают посменно, у каждого полноценные выходные, по-настоящему полноценные, без звонков, без «забегу на минутку». Ксюша, Любовь Степановна, набросаем сетку.

График набрасывали втроём у стойки, и это было познавательно. Ксюша строила таблицу, Любовь Степановна вносила поправки из тех соображений, до которых таблица не додумается, эту пару врачей в одну смену не ставить, «они ж друг друга стесняются, деточка», а вот этих можно, приём пойдёт быстрее.

На третьей строчке сетки до меня дошло обстоятельство, от которого я забыл про тесноту.

При таком штате законный выходной появлялся и у меня. Не украденное воскресенье с телефоном в кармане, а настоящий, вписанный в график выходной. Ресторан на набережной, обещанный Олесе, из категории «когда-нибудь» переезжал в конкретную клеточку таблицы.

— Ксюша, — сказал я. — Вот эту клетку закрась мне. Личное.

Ксюша посмотрела на клетку,