Кладбище парусников - Игорь Алмазов

Землю почуяли семнадцатого февраля, на первое марта по новому счёту. Сперва пришли птицы, первые с самого замора, и я считал их по привычке. Потом на воде пошёл сор, обломок тростниковой циновки и ветка с живыми ещё листьями. Вода из синей стала бутылочной.

К утру шлюп шёл во мгле. Лежала она на воде низко и холодно, и солнце светило сквозь неё белым пятном. Берега я не видел, хотя до него, по счислению Никифорова, оставалось миль десять.

Первым из мглы вышел остров Сан-Лоренсо, голый и бурый. Тихонов рисовал его с бака, положив папку на кнехт, и я поглядел ему через плечо. Линия в тот день шла у него ровно. Выше тумана, выше всякого места, где положено быть земле, стояли Анды. Я поднял глаза и не сразу им поверил. Гор не должно было быть на такой высоте, над облаком, и всё же они там были, с белым по гребню, и висели ни на чём.

Новицкому я сказал про горы, спустившись на минуту в лазарет. Он слушал, закрыв глаза.

— Запишите, — сказал он. — Число и час.

Ко второй собачьей вахте мгла легла плотнее, и Головнин велел убавить парусов и держать мористее до рассвета. Ночь мы простояли в виду берега, слушая прибой.

Восемнадцатого февраля, на второе марта, рейд открылся к полудню.

На нём качались испанский фрегат и купцы, а над ними, на мысу, низко сидела крепость Реаль-Фелипе, бастионами, и из амбразур глядели жерла. Шлюп становился прямо под ними, и я считал их и сбился на третьем десятке. За крепостью тянулся глиняный город одного цвета с берегом. Лима была где-то дальше, верстах в семи, и за пылью её видно не было. Над бастионами ветер шевелил испанский флаг. Здесь он ещё держался, в Сантьяго его спустили год назад.

Пахло землёй. Ветер с берега принёс мне в лицо дым и навоз, сухую пыль и что-то жареное на масле. Матросы полезли на ванты сами, команды не дожидаясь, и Евдокимов их не гнал. Кто-то на баке засмеялся просто так, и смех пошёл по палубе от бака до самых шканцев.

— Луком жарят, вашбродь, — сказал Прошка у меня за плечом и сглотнул.

По книге Любушина я посчитал воду. Оставалось её ровно на двое суток, и весь его счёт с самого Горна стоял на том, что завтра нальют. Ошибкой это покуда не было. На его месте так считал бы и я. Ящик у ахтерлюка Муравьёв ещё в конце января велел обшить смолёной парусиной, и дух от него держался внизу, наверх не выходил. У трапа к вечеру встанет испанский караул.

Якорь отдали в первом часу. Шлюп отсалютовал берегу, выстрел за выстрелом, и дым отнесло в море. Крепость молчала. Я считал про себя, сколько полагается ждать ответа, досчитал до ста, потом до двухсот. Ответа не было.

* * *

От береговой стражи, что стояла под крепостью, отвалила шлюпка и пошла к нам не торопясь, по гребку на два моих вдоха. К борту она не подошла и встала в сажени, на вёслах. Сажень эту я заметил раньше прочих. Так встал бы и я у чужой койки, ежели бы не знал, чем в ней болеют.

Офицер на корме был молод, в мундире, застёгнутом до горла. На флаг он не взглянул и на людей у фальшборта тоже. Глазами он повёл вдоль борта, от носа к корме, медленно. Смотрел он на краску, это я разглядел и с трапа.

Белая полоса на нашем борту, которую при мне красили в Рио, пошла за одну ночь чёрными пятнами и такой осталась.

Толмача он привёз своего, сухого человека в партикулярном сюртуке, и тот переводил с испанского на английский, коротко и по форме. Головнин отвечал по-английски сам, стоя у трапа со шляпой в руке, и я стоял у него за плечом.

— Откуда?

— Из Рио-де-Жанейро.

— Сколько суток в море?

— Семьдесят.

— Сколько людей?

— Сто двадцать девять.

— Были ли смерти?

— Не было.

— Есть ли больные?

— Тринадцать, — сказал Головнин. — Семеро цинготных, четверо простудных, матрос после отнятия ноги и штаб-лекарь в утомлении.

Число он назвал моё, из перебелённого журнала, и назвал его прямо, до последнего человека. Пушки на мысу были тут ни при чём, солгать Головнин не стал бы и так. Солгал за него я, при свече, в лазарете. Толмач повторил число по-испански, и я понял, что под этой крепостью даже моё урезанное число уже велико.

— Кто лекарь? — спросил толмач.

— Подлекарь Вершинин, — Головнин чуть повёл плечом в мою сторону. — Штаб-лекарь болен.

Офицер впервые взглянул на меня и смотрел так же, как смотрел на краску.

Толмачу он сказал несколько слов.

— Серебро, — перевёл тот. — Господин офицер просит показать столовое серебро.

Головнин кивнул вестовому. Ложку принесли из кают-компании на подносе, тёртую мелом и всё равно тёмную, с бурыми разводами, и спустили к шлюпке на линьке. Офицер взял её платком, повернул к свету и положил обратно на поднос. Я видел, как он потом вытер руку о колено, хотя ложки не трогал.

— Двое суток перед вами, — сказал толмач, — в залив с юга несло мёртвую рыбу. И дух шёл. Весь Кальяо видел вашу рыбу раньше вашего флага.

Капитан выслушал это, не меняясь в лице. Шляпу он переложил из правой руки в левую, и по одному этому я увидел, что считает и он.

Воды в шлюпе оставалось на двое суток. Тихонов стоял у грот-люка с папкой под мышкой и глядел на город, который я ему обещал.

Жёлтый флаг пошёл вверх по фор-брам-стеньге. Я смотрел на него снизу и считал.

Офицер снял шляпу и сказал несколько слов, глядя не на капитана, а на почерневший борт.

— Поэтому, — перевёл толмач, — господин офицер объявляет карантин. Сорок дней.

* * *

Дорогие и любимые читатели! Спасибо, что дочитали четвёртый том до конца! Надеемся, вы останетесь с нами и дальше! Впереди ещё много интересного!

Пятый том уже можно читать здесь: https://author.today/reader/664602/6382672

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также