Клыки и стрелы - Алёна Олеговна Васильева

Через полторы недели, как по волшебству, метели стали утихать. Через три — непривычно резко, словно кто одним махом сдёрнул с земли зимний покров, пришло тепло. Небо, впервые за долгое время, прояснилось, явив пронзительно-голубую высь и низкое, но уже по-настоящему жаркое солнце. Снова пошла охота, в ближней реке заплескалась рыба, а на лицах переживших ужасную зиму людей стали появляться редкие, неуверенные ещё, улыбки.

Только Храбр, казалось, улыбаться разучился. Одинаково суровым оставалось его лицо и когда он шёл на охоту, и когда глядел, как носятся по двору его дети, — все четверо, счастливо избежавшие знакомства с Мораной, — и когда садился за стол в кругу семьи. Если бы ему вздумалось разглядывать своё отражение, он и сам подивился бы тому, как сильно стал похож на своего отца.

Весна меж тем споро вступала в свои права. Дымили печи, мычала и блеяла уцелевшая скотина, громко перекрикивались и смеялись у реки женщины, отвлекая себя от тягостной обязанности стирки. Печаль о мёртвых никуда не исчезла, но радость живых, как всегда, оказалась сильнее.

Прошло ещё семь лет. Старшие сыновья Храбра стали совсем уже взрослыми и частенько сами, без отца, отправлялись в лес, неизменно возвращаясь с достойной добычей. Младший сын и дочь вовсю помогали матери по хозяйству. Ясна, хоть её руки загрубели, а плечи поникли под гнётом прожитых лет, оставалась всё так же мудра и прекрасна. Дом их был крепким и полным, на зависть всем соседям. Здоровенный пегий кобель, послушный любому полувзгляду хозяев, бдительно сторожил ворота или по-щенячьи забавно возился с младшими детьми.

Уважали в селении и Храбра, и его жену. Не раз и не два охотнику прочили стать старостой, но он лишь хмуро мотал головой да отмалчивался. Даже старые друзья уже опустили руки, не надеясь расшевелить его и вернуть былой задор.

Да и что с него требовать? Все обязанности Храбр по-прежнему выполнял, как должно. Ясну и детей не обижал, горькую не пил, на охоту ходил и дом подновлял исправно. А что хмур да нелюдим? Что же, может, такой путь ему сами боги прописали.

В начале лета Храбр привычно собрался в лес, в дальнюю. Старших сыновей, занятых подготовкой к деревенскому празднеству, с собой не взял. На прощание поцеловал Ясну в лоб — тепло, но спокойно, без огня — и, широко шагая по знакомой тропе, вскоре скрылся в лесу.

Прошёл день, два, три. Незаметно минула неделя. Охотник забирался всё дальше в лес, будто неведомая внешняя сила гнала его вперёд. Вроде бы он и не отступал от привычных, знакомых троп, но понемногу ласковый шёпот листвы сменялся ароматами хвои, и вот уже Храбр обнаружил себя пробирающимся по огромным валунам, укрытым пушистым ковром мягкого мха, под сенью сосен, столь высоких и прямых, что, казалось, царапают небеса.

То здесь, то там, выскакивали из густых зарослей цветущей черники вспугнутые куропатки, а чуть поодаль, в просвете между деревьями, посвёркивала безмятежная водная гладь.

Охотник подумал о том, что надо бы уже и поворачивать назад, слишком далеко он забрёл от привычных охотничьих мест, а по такому теплу шкуры, даже просоленные и вытертые золой, лучше долго не таскать. Но слишком завораживающим казался незнакомый пейзаж, и Храбр медленно двинулся в сторону залива.

Солнце уже клонилось к закату, когда охотник вышел к длинному, сплошь заваленному громадными каменными бульниками ущелью, преграждающему ему путь к манящему водному простору. Он досадливо цыкнул зубом, взобрался на самый край, чтобы оглядеться и высмотреть верную дорогу, и тут камень, на котором он стоял, предательски накренился. Храбр взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, но земля ушла из-под ног, и он полетел вниз, не успев даже испугаться или выругаться. Лишь одна мысль мелькнула напоследок: «Вот так? Глупо!»

Без чувств Храбр пробыл недолго: когда он открыл глаза, небо ещё оставалось светлым, лишь в ущелье, где он оказался, залегли холодные глубокие тени. Он попробовал пошевелиться — и не смог. Голову ещё удавалось с некоторым усилием чуть повернуть влево-вправо, а вот ни руки, ни ноги доводов разума слушаться не желали.

Мужчина горько усмехнулся. Он отлично понимал, что это значит. Ну что же, Ясна с такими сыновьями не пропадёт. Да и дочка растёт красавицей, от видных женихов скоро отбоя не будет… Храбр принялся смотреть на проплывающие по небу редкие облачка. Боли не было, только лёгкая печаль и досада на то, что он пропал столь бестолково и несвоевременно.

Пролежал он так невесть сколько времени и начал уже то ли задрёмывать, то ли вновь впадать в забытьё, когда совсем близко услышал тихий шорох. Из-за большого камня по левую руку показалась звериная морда. Рыжая, узкая, остроносая. Лисья.

На мгновение разум сыграл со зрением злую шутку, и Храбру показалось, что перед ним Балбес — живой и невредимый. Но намётанный глаз охотника тут же развеял морок.

Эта лисица была уже немолода и явно переживала не лучшие времена. Шерсть висела клочьями, рёбра выпирали, на левой передней лапе запеклась кровь. Рыжая охотница, прихрамывая, медленно выбралась из-за камня, с интересом принюхиваясь к неподвижно лежащему человеку. За ней с опаской следовали два крохотных лисёнка — тощие недокормыши, наверняка уже пробовавшие мясо, но пока не научившиеся охотиться самостоятельно.

Лиса остановилась в нескольких шагах, внимательно разглядывая свою находку. В её взгляде, как показалось охотнику, не было ни страха, ни злобы, только бесконечная усталость.

Впервые за долгие годы некое тёплое, светлое чувство шевельнулось в груди у Храбра при взгляде на эту раненую, отчаявшуюся мать, ищущую спасения для своих детей. Лицо его, прежде словно скованное коркой внутреннего льда, наконец разгладилось. Он почувствовал, как губы сами собой растягиваются в улыбке — широкой, искренней, какой он не улыбался с той поры, как был молод и свободен.

— Это хорошо, — прошептал он. — Это правильно. Теперь моя очередь. Покорми своих детёнышей. Я не в обиде.

Храбр закрыл глаза и наконец обрел покой,