Погоня за судьбой - Ди

Один истребитель вспух оранжевым шаром и рассыпался в воздухе. Второй клюнул носом и, волоча за собой дымный шлейф, ушёл вниз, к земле. Третий лопнул белой вспышкой — ПВО линкора работало спокойно, методично, как молоток.

Но последний истребитель прорвался, приблизился и огненной иглой воткнулся в бок корабля, которому этот удар был, что слону дробина.

Крючков нарушил молчание и прокомментировал:

— Повстанцы успели поднять звено истребителей до того, как десант конфедератов вернул себе космодром. Но им было нечего противопоставить такой огневой мощи.

Голубое небо на экране сменилось серым асфальтом. Солдаты в химзащите рутинно таскали чёрные мешки, забрасывая их в открытые грузовики. На присыпанном пылью тротуаре лежали бойцы с нашивками «Фуэрцы дель Камбио» — бледно-серые, наполовину раздетые, в нелепых позах, глядящие пустыми глазами в небо. А ещё — обычные люди в гражданской одежде, которых было намного больше, чем бойцов боевого крыла профсоюза, который когда-то создавал Альберт Отеро… И снова мешки всех размеров — большие, средние, маленькие… Кто же нашёл свой конец в этих маленьких мешках?

— Этого не может быть, — наконец выдавила я из себя. — Эти кадры — ненастоящие.

Крючков вздохнул и сжал губы. Впервые за всю беседу в нём промелькнуло что-то человеческое. Или мне только показалось?

Адмирал Горячев подал голос:

— Волкова, теперь вы понимаете, что они сделают с нами, если доберутся сюда? Проект «Чужие среди нас» с его массовыми арестами покажется утренником в детском саду. Этим существам нельзя было давать технологии гиперперехода. Им нельзя давать технологию кваркового синтеза. Они и те, кто теперь их контролирует, всё используют во вред тем, кого из раза в раз назначают врагами…

В чём-то он был прав, этого не отнять. Хоть за всеми этими ужасами в итоге стоит тот, кто отдаёт приказ, никакой конечной роли это не играло — люди и внедрённые псионики работали заодно. Они вместе двигали рычаги этой машины, созданной для управления человечеством. Управления — а если привычные схемы давали сбой, то уничтожения. Незначительный нюанс заключался лишь в том, что с какого-то момента у рычагов машины появилась ещё одна пара рук — длиннопалых и иссиня-бледных.

— Вы хотите, чтобы я туда вернулась. — Я констатировала факт — ледяная ясность вытесняла всё — и шок, и ужас. — Но почему именно я?

— Вы знаете местность. — Крючков начал загибать пальцы. — Вы — живой детектор пси-агентов. Вы умеете за себя постоять. Но главное — у вас нет выбора. — Он откинулся в кресле, демонстрируя, что дискуссия окончена. — Группа уже готова и будет ждать на космодроме, а вы получаете форму и статус временного контрактника службы безопасности. Челнок вылетает через три часа.

— Три часа? — Я затравленно оглянулась на Агапова — он с напускной сосредоточенностью изучал голограмму на столешнице перед собой. — Мне нужно проститься. Хотя бы…

— Все необходимые прощания за вас уже состоялись, — парировал Крючков без колебаний. — Ваши друзья будут в безопасности, под нашим пристальным вниманием.

Ясно-понятно… Софи в своей квартире, Вася в своей теплице, Ваня в своей банке — все они были теперь не просто моими друзьями. Они стали заложниками, гарантией того, что я не свалю с Пироса в закат, а вернусь, как послушная собачонка с тапочками в зубах. И самое мерзкое — я знала, что они не в обиде. Они бы вызвались сами, сказали бы: «Лиз, лети, мы тебя прикроем», и от этого было только гаже — ведь их благородство делало мою клетку ещё теснее.

— Волкова, Агапов, вы свободны. — Крючков даже не взглянул на нас, перелистывая голограмму повестки заседания. — Владимир Алексеевич, вы берёте на себя сопровождение и подготовку. На вас — все риски срыва.

Затем он обернулся к молчавшей всё это время женщине в халате:

— Доктор Островская, завтра всех сюда, нужно принимать решение по конверсии избытков флота. А пока… Что у нас дальше на повестке?

— Вопрос цианобактерий, господин генерал, — бархатным голосом ответила женщина-учёный.

— Бактерии, бактерии… — Крючков устало протёр глаза. — Я обязан присутствовать?

— Лучше привыкайте сейчас — нам этим ещё долго заниматься, — заметил физик Самойлов. — Нашим детям — тоже. И внукам…

Разговор о ста сорока тысячах трупов был закрыт, и теперь на повестке совета стояли бактерии. Следующая глава в истории человечества писалась без нас, а про меня уже забыли — словно облитая ледяной водой с ног до головы, я поднялась с места и поплелась к выходу из зала.

— Лизавета, подождите меня возле лифта, — донёсся дребезжащий голос Агапова — его слова звучали не просьбой или приказом, а мольбой о последнем шансе на искупление.

Рядом тут же очутились пара конвоиров в чёрном и сопроводили меня до двери, а когда я оказалась в коридоре, закрыли её и встали по сторонам…

Над Ковчегом царила ночь. Я стояла у панорамного окна в вестибюле, под неусыпными взглядами охраны, и смотрела вниз. В свете гигантского пятна света внутри лабиринта белоснежных куполов бирюзой отсвечивали плантации неведомых растений. Яркое пятно было поистине космических масштабов — где-то наверху висело древнее орбитальное зеркало, оставшееся почти с самых истоков, с момента выхода местной цивилизации на поверхность. Оно ловило свет звезды и отражало его вниз, сбрасывая на головы изголодавшихся растений…

Но этот свет был обманом, такой же декорацией, как все и их высокие цели. Он согревал не жизнь, а проект. Выращивал не пищу, а будущее, в котором не было места ни мне, ни моим мёртвым, ни Ла Кахете.

«А может… сбежать?» — подумала я вдруг. — «Сейчас. Оглушить конвоиров, прорваться к Софи и провалиться в туннели к отщепенцам. Устроить свою собственную, крошечную и бессмысленную войну против этого каменного рая. Потому что война — это единственное, что я умею. Единственное, в чём я дома…»

Нет. Нужно найти и доставить на Ковчег человека. Одного единственного. Настолько важного, что ради него можно пренебречь остальной цивилизацией. Почему нужно? Потому что час назад я молилась о том, чтобы меня отпустили домой — и этот момент настал. Пирос сгорал в пламени войны, я обязана была быть там, и новое задание подвернулось как нельзя кстати.

И что, если Крючков прав? Может, на человечество и правда оставалось лишь махнуть рукой? Оно всё равно уничтожит само себя, и никакая сила не сможет ему помешать. Чёрные мешки на горячем асфальте Ла Кахеты… Белые простыни по бокам длинного коридора в интернате… Чёрные мешки… Белые простыни… Люди, которые больше никогда не будут дышать, говорить, думать, любить…

Двери откатились в стороны, в вестибюль