Погоня за судьбой - Ди

— Вот здесь, на грунтовку… Я обещал сказать тебе, если что-то изменится, — произнёс он, внимательно разглядывая бутылку с водой. — Я чувствую… что-то.

— Что чувствуешь?

— Краски… Слишком яркие. — Он зажмурился, с силой потирая веки. — Всё светится, режет глаза. А звуки… В голове эхо, каждый шум раскалывается надвое.

— Что, вот так сразу? — мой голос стал жёстким, а всё существо сфокусировалось на холодной тяжести пистолета под сиденьем. Он не бредит. Он описывает то, что видит. — А память ты случайно не теряешь? Покопайся в закромах.

— Я всё ещё помню, как попал сюда… Но… кажется, кое-что и впрямь потерялось… Оскар… Я забыл, как познакомился с тобой…

— Оскар… А сколько ему лет? — спросила я, стараясь звучать нейтрально.

— Не помню… Семь, кажется… Нет, подожди… Не могу вспомнить…

Меня будто окатило ледяной водой. Такое — день рождения друга — не забывают. Значит, процесс пошёл — и пошёл быстро. У Рамона память угасала, как свеча, и последними вспыхивали детские воспоминания. Здесь же она рушилась, как подкошенная стена. Моя рука сама потянулась вниз, к холодной стали под сиденьем. «Разницы нет», — сухо констатировала часть моего мозга, та, что уже проходила через это однажды. — «Итог-то всё равно один».

А вот и съезд, прямо перед нами. Плавный поворот руля — и под колёсами шелестит гравий и замятая трава. Просёлочная дорога шла под разлапистыми, но куцыми деревцами. Впереди, за кустами маячил узор железной ограды и серое аморфное пятно стены.

— Эта вода… — его голос сорвался на хриплый шёпот. Он уставился на бутылку, и его пальцы задрожали, будто касались раскалённого металла. — Она… воняет смертью. Гнилью… Я не могу…

Бутылка выпала из его руки и глухо упала на резиновый коврик. Лео отпрянул к своему окну, вытирая ладонь о штанину с такой яростью, словно кожа горела.

— Страх, — прошипел он, отворачиваясь и глядя в стену зелени за окном. — Нет, не страх. Инстинкт… Как будто внутри что-то кричит, что это — яд. Чистейший, концентрированный яд. И ненависть… Боже, какая ненависть ко всему живому, что может это пить…

Заросли расступились, открывая заросший бурьяном пустырь. Посреди него, в окружении нескольких десятков немых холмиков с покосившимися деревянными крестами, стояла старая дощатая церковь. Штукатурка осыпалась, обнажая древнее серое дерево, а крест на колокольне скривился, будто устало опустил голову.

— Останови, — попросил Лео. — Здесь моя конечная.

Я выжала тормоз, двигатель захлебнулся и затих. В этой внезапной тишине, оглушительной после долгого рокота мотора, было слышно только его тяжёлое, хриплое дыхание. Ход невидимых часов, отсчитывающих время до неизбежного.

— Почему мы остановились? — взволнованно вопросила Алиса из кузова.

— Алиса, сиди внутри. Не выходи. — Мой голос прозвучал резче, чем я планировала — не просьбой, а командой. Приказом на грани срыва.

Она не спросила «почему». Промолчала. Поняла.

— Я больше не буду подвергать вас опасности, — сказал Лео. — Моё время на исходе. Но я, кажется, только теперь кое-что понял в этой жизни…

Мужчина вышел наружу и сделал несколько неверных шагов к ограде. Пошарив за сиденьем, я нащупала лежащий в нише арбалет. Алиса в полной тишине помогла его достать, и в ладонь лёг тяжёлый приклад самострела.

Приоткрыв дверь, я спрыгнула на землю и огляделась по сторонам. Тотчас сбоку зашуршали кусты, сквозь ветви продрался заражённый в сером оборванном костюме и трусцой припустил в мою сторону. Я вскинула арбалет, прицелилась аккурат между глаз, выдохнула и отсчитала три секунды.

Обезображенная гримасой голова в прицеле приблизилась, и я нажала на спуск — болт со свистом сорвался с направляющей и вонзился в череп доходяги по самое оперение, и тело рухнуло в пыль.

Снаряд торчал из черепа, как вбитый гвоздь. Вытаскивать — значит пачкаться в заразе, терять время. Значит, ещё один в расход. Значит, осталось три… Я механически взвела тетиву, чувствуя, как в животе закипает знакомая, холодная злость на этот мир, где даже смерть приходится считать, как патроны.

А Леонардо даже не обернулся — он заворожённо глядел на церковь. Потом опустил взгляд на руки — они тряслись, словно у больного Паркинсоном.

— Моё предложение всё ещё в силе, — сказала я, закладывая новый снаряд под прижимную пружину.

— Не надо, — не оборачиваясь, ответил он. — Не бери на себя этот грех. Его хватит и на мою душу.

Горький смешок сам сорвался с моих губ. «Что за душа? Какой ещё грех? Я уже давно потонула в нём, ну а здесь, в этом аду, единственный грех — это слабость».

Леонардо раскинул руки, глядя ввысь, на покосившийся крест, на грубые доски церкви, на белеющее небо, и воскликнул:

— Так хочется задержаться здесь подольше! В этом прекрасном мире! — Затем голос стал тихим, почти мечтательным: — Всё вокруг такое… невыносимо красивое, — выдохнул он с восторгом, от которого похолодела спина. — Каждая выбоина на камне, каждый изгиб ржавой ограды… Они поют. Ты слышишь? Всё хочется рассмотреть, запомнить, слизать, как мёд…

— Вот только главное не обещать себе слишком много, — вырвалось у меня вдруг — зло и саркастично.

Прикрытая водительская дверь вдруг распахнулась, из неё выпрыгнул Оскар и в три скачка оказался возле хозяина. Встав на задние лапы и опёршись на мужчину передними, пёс жалобно заскулил.

— Дружище… тебе придётся остаться с ними. — Голос Лео внезапно охрип, задрожал. Он прижал морду пса к своей щеке, чувствуя на коже шершавый, тёплый язык. Его рука вцепилась в загривок Оскара — не лаская, а удерживая, сжимая так, что костяшки пальцев побелели. — Мне пора… А ты… ты иди. Слушайся Лизу. Она… она своя.

Собака всё лизала человеку лицо, а человек ласково трепал животное за холку. Они застыли, словно высеченные в камне — человек и его друг.

И тут Леонардо повернул голову. Его глаза… Я не видела этого раньше, потому что Рамон преобразился тихо, накачанный снотворным. А теперь я воочию наблюдала, как алый туман заливал белок, сливаясь с радужкой в одно кровавое болото. Зрачки, ещё секунду назад отзывавшиеся на свет, теперь были лишь тёмными дырами в этой красноте. Не страшными. Пустыми. В них не осталось ни просветления, ни страха — только плоский интерес. Пока не голодный, но уже неживой. Зеркала души затянулись матовой плёнкой.

«Нет… Белок должен быть именно белым — эволюция распорядилась так неспроста». А ещё я поняла — это не кровь. Это нечто другое, хоть и очень похожее на кровь.

— Теперь я не буду прятаться. — На губах Лео заиграла странная, просветлённая улыбка, он поднялся и сделал шаг от нас, к церкви. — Наверное, в первый раз