Погоня за судьбой - Ди
Я давно забыла тот эпизод своей жизни. Тогда в исступлении я отмывала животное в ванной добрые пару часов. Всё подсолнечное и оливковое масло, что было в доме, ушло в канализацию, а потом маленькое существо обсыхало, завёрнутое в полотенце, с таким умиротворением, будто только что вернулось с многолетней войны…
Одежду пришлось выкинуть. Котёнка забрала бабушка, чтобы не травмировать психику нашему Джею. А я… В тот день я впервые почувствовала, что такое жить. Не поняла умом — а почувствовала. Для этого нужно было всего-то оттащить от бездны кого-то, кроме себя. Я почувствовала это с тем же ошеломляющим ужасом и ясностью, с какой когда-то впервые почувствовала, что однажды умру. И это было страшнее, потому что жить — это значит нести ответственность.
Рука моя сама потянулась к пластине…
… Щекотка под волосами, а я стою в трясущемся автобусе. Запустила пятерню в волосы — и смахнула вниз нечто крошечное. Упав на грязный пол, микроскопический паучок перевернулся на спинку, растопырив лапки в отчаянной готовности к последнему бою.
Я смотрела на него сверху — на эту букашку, которую мог раздавить любой из двадцати пар башмаков в автобусе. И меня пронзило — даже не мысль, а физическое ощущение: он здесь чужой. Выброшенный в мир въевшейся грязи, в миллиард раз больше него самого, он обречён. Он не найдёт дороги отсюда. И раз уж наши пути пересеклись… теперь я — его карта.
Я присела и подставила палец. Он мгновенно вцепился в него всеми восемью лапками. Через секунду паучок был у меня на шее, а оттуда, щекоча, пролез в гущу волос. Копошась, он пробирался всё выше, пока не замер где-то на макушке, став невесомой, неощутимой точкой.
— Ваш документ? — с одышкой спросила грузная контролёрша, возникшая рядом.
— Сейчас, — буркнула я и сунула руку в карман за школьным проездным.
Случайный попутчик затих, а я мысленно прикидывала, в какие кусты его отправить — в дальнейший путь…
… Видения из далёкого прошлого вызывали тепло. Было приятно заново переживать забытые моменты, давно затерянные в глубинах подсознания. Но нельзя останавливаться. Нужно искать дальше, ведь остановка — это смерть. Следующая пластинка…
… С полчаса назад к Марку нагрянули дружки. Вчетвером они толклись на веранде дома дяди Алехандро, обсуждая свои мутные делишки, а я в это время развешивала бельё. Старые, неудобные протезы, которые поставили ещё в интернате, норовили соскользнуть с табуретки, а мокрая простыня так и тянулась вниз, к песку. Но я упорно, методично натягивала выстиранную материю на верёвку, протянутую между домом и разлапистой акацией.
Гости переместились на край веранды, их голоса донеслись чётче.
… — Старший сразу сказал — не надо брать Эрдни на дело. Теперь он вам яйца открутит.
— Да хорош гнать! Эрдни вообще красавчик! Обоссался прямо за рулём, но сделал всё чётко, всех вывез.
— А если тачку найдут — то найдут и генетический след, верно? — это был Марк.
— Тачке хана, мы её под пресс пустили.
— Её будут искать. Позаботьтесь о переплавке. У нашего шепелявого друга есть выход на оборудование.
— А что с Эрдни?
— Будет работать за еду.
— И долго ему тачку отрабатывать?
Вместо ответа повисла пауза, кто-то хмыкнул, чиркнула зажигалка. Потом, будто вспомнив, тот же голос продолжил:
— Кстати, Марк, тут про тебя слухи ходят всякие…
— Это какие же?
— Слушай, базару ноль, ты вообще красава. Надёжная крыша… Но, говорят, подтекаешь.
— Ты о чём? — голос Марка стал тихим и опасным.
— Мягким стал… На кой тебе эта неудачница? Зачем ты возишься с ней? От калеки никакого толку…
Слова обожгли, как раскалённое клеймо, которым вдруг стал старый протез, холодный и неуклюжий. Я не удивилась. Я узнала этот жар — фон моей жизни тогда — постоянное, тихое унижение, которое я смывала вспышками ярости и чужой кровью. Иногда — своей.
— Мягким, говоришь, стал?
Из-за угла донёсся глухой, мясной удар. Кто-то сдавленно охнул. Словно били по мешку с песком — второй, третий, четвёртый…
— Марк, хватит! Тормозни, слышь, братан! Он просто инфу передал!
— Кто это базарит?! — это был он, но я не узнала его. Даже не думала, что он может быть… таким. — Кто, блять, несёт?!
— Хосе… Может, ещё кто… Ну, в их компашке.
— Знаешь, где он сейчас?
— На малине у Курта…
— Погнали.
— Что, прямо туда?!
— Нет, ёпт, на хутор бабочек ловить! Заводи ведро. Он мне за сводную пояснит…
Грохоча башмаками по деревянным ступеням, четверо парней — один прихрамывал и держался за живот — погрузились в чёрный седан, брошенный поперёк у крыльца. Двигатель взревел, и машина рванула прочь, взметая песок просёлочной дороги…
… И снова тишина. Я была в своей пустой каюте, и лишь изредка доносился лёгкий плеск неведомой жидкости о далёкую стальную корму, словно кто-то тихо стучал с той стороны в дверь моего забытья.
Похоже, эта штука возвращает меня в моменты прошлого, как в застывшие аквариумы с яркими рыбками-воспоминаниями. Я могу наблюдать сквозь стекло, но не могу войти, не могу сдвинуть ни единой песчинки. Омниграмма даёт блёклые тени, эхо эха. Но здесь… Всё иное. Здесь я не помню. Я *живу*. Проживаю заново. Но по какому капризу «Книга» выдёргивает именно эти мгновения из потока времени?
Что, если эта странная машина… вытаскивает наружу не повороты судьбы, а меня саму? Ту, что была *до*? Не солдата, не орудие, не образец «Б», а просто… человека, который сажал паучков на шею и вешал бельё, закусив губу. Моменты, когда я была *настоящей*…
От этой мысли стало страшно, сладко и мучительно. Страшно — потому что это похоже на правду. Сладко — потому что если это правда, то во мне ещё что-то осталось. Не только пустота. Мучительно — потому что в этих воспоминаниях я узнавала ту, кого предала первой. Себя. И теперь этот призрак смотрел на меня из прошлого с немым вопросом: «Ради чего ты всё это отдала?»
Но чем одна металлическая страница отличается от другой?
Действовать нужно с осторожностью сапёра на минном поле. Велик риск наткнуться на эпизод, который разорвёт душу осколками стыда или боли. Поэтому — по порядку. С самого начала. Что покажет самая первая пластинка?..
… На экране, в аскетичном