Погоня за судьбой - Ди
Один писатель сравнил жизнь со щелью света между двумя вечными, чёрными бесконечностями. Но пугала из них лишь одна — та, в которую мы летим со скоростью четырёх с половиной тысяч ударов сердца в час. Та, куда время ведёт нас, как немой сторож к последнему порогу. Этот провожатый молчит — он не ответит на вопрос «куда?». Он просто неумолимо толкает в спину, делая каждый шаг — шагом к небытию, а каждое воспоминание — надгробной плитой на могиле момента, который больше никогда не повторится.
Человек перестанет быть собой, если не попытается перерасти себя и из пассивного пациента времени превратиться в его хирурга, в архитектора… Потому что наблюдать — это удел раба. Смириться — удел трупа. А архитектор — это тот, кто вносит поправки в чертёж мироздания. Кто говорит «стоп» падению камня, «назад» — течению реки, «родись» — ещё не возникшей жизни. Это не гордыня. Это последний, отчаянный акт терапии для вида, обречённого на осознание собственного конца. Попытка диалога с безмолвной машиной мироздания, в которой мы — всего лишь шестерёнки, судорожно пытающиеся прочесть инструкцию к самим себе…
За прозрачным обзорным стеклом над линией горизонта вздымалась полусфера объекта Т-1 — гигантский, бездонно-чёрный шар терраформера, который казался отсюда окном, прорубленным в ничто в самой ткани бытия, — вернувшийся своим ходом из путешествия длинною в десятки миллионов лет.
Он был живым воплощением того самого «зачем». Не теорией, а практикой отчаяния, обретшей форму чуда. Доказательством того, что время можно не просто измерить — но положить под перо, как лист бумаги. Что будущее — не предопределённость, а текст, и у нас, наконец, появилось перо, чтобы вписать в него свою поправку к вечности…
Ни в какое кино я, конечно же, не пошла. Нужно было пообщаться с Тонио, который вот уже три часа не отвечал на входящие вызовы — ни технической команде, ни Курту, ни мне. При этом он был исправен и до сих пор передавал в центр управления накопленный массив информации. Семьдесят кветтабайт, в которых были заключены журналы обработки пяти планет в течение почти двадцати тысяч лет.
Я знала — молчание Тонио было особенным. И от этой тишины сосредоточенности, как у хирурга, вскрывающего тело времени и заглядывающего в его нутро, мне стало страшно — потому что он увидел нечто, для чего у нас, у людей, нет даже понятий…
Принцип древовидности времени был безжалостен: чтобы увидеть плоды своих действий, нужно было остаться в прошлом и жить в нём. Время было не рекой, а кроной дерева. И каждый миг предельная точка каждой его ветви даёт трещину, рассыпаясь на веер новых побегов, новых «завтра» и «секунду спустя». И нельзя прыгнуть на другую ветвь — можно лишь медленно вырастать вместе со своей, честно пройдя весь путь по стволу. Вырастать посредством взаимодействий с другими явлениями — словами, касанием, излучением, гравитацией…
Но если сделанные вами изменения никак не затрагивают пространство вашего отбытия, время отбытия в свою очередь останется в том же виде, в котором вы его покинули. Вы можете дожить до него, затем отправиться назад — и вернуться в пространство мгновением позже точки отбытия, избежав непредсказуемого временного парадокса.
Но Тонио нашёл способ взаимодействия со временем — не обойти это правило, а использовать его.
Именно так он и поступил, породив иное будущее для пяти ближайших экзопланет, но ограничив своё влияние на историю Земли до пренебрежительно малого.
Искусственный интеллект, мыслящая машина — дитя нашего страха перед пустотой и голода по вечности — управляла титанической автономной конструкцией, вела её по пределам обозначенного планом сектора пространства в поиске заданных планет, на которых можно было запустить процесс зарождения жизни, чтобы века естественной эволюции породили всходы из этих робких семян.
Т-1 повисал над очередным холодным шаром и терпеливо, век за веком, творил будущее. Обогащал атмосферу, нагревал поверхность, засеивая бесплодные пустоши семенами жизни. Его оболочка, бывшая и материей, и энергией одновременно, впитывала всё — радиационный зной далёких звёзд, рокот гравитационных волн, шёпот реликтового излучения — и, словно в алхимическом тигле, обращала это в жизнь. Он был садоводом, выращивающим миры из пустоты. Но в этом садоводстве вместо любви к цветам была холодная, безупречная логика исполнения замысла. Тонио не любил эти миры — он оптимизировал их. Жизнь была для него наиболее эффективным алгоритмом с заданными параметрами.
А потом он перемещался к следующему камню и повторял процесс. Снова и снова…
Двадцать тысяч лет для него были мгновением ока. Он видел, как рождаются океаны — не за миллионы лет, а как узор, проступающий на холсте под его кистью. Как первый одноклеточный организм, дрогнув жгутиком, делал первый выбор — плыть к свету. Это был не труд — но искусство. И его художник был лишён тщеславия, сомнений и усталости. Он выполнял чистый акт творения.
После того, как задача сотворения миров была выполнена, автономная машина вышла в далёкий космос и в режиме полной гравитационной и лучевой невидимости ждала миллионы лет, чтобы к назначенному времени вернуться в исходную точку, к границе облака Оорта. Оттуда Тонио двинулся бы к Марсу, на новый фронт работ…
И вот тут, в холодных строках телеметрии я нашла подтверждение собственным опасениям.
Директор Ланге солгал. В обход всех инструкций, всех мер предосторожности он изменил код, и Т-1 вышел из спячки не на дальних рубежах, в чистоте облака Оорта. Он «выпал» в наше пространство-время здесь, в шаге от колыбели, в нескольких часах полёта от Земли.
Ланге привёл вчерашнего создателя миров в эпицентр нашего гниения, чтобы тот получше его рассмотрел. И теперь он был прямо передо мной…
* * *
Гибель Земли была предрешена задолго до нашего проекта. Глобальное общество, где кучка денежных мешков променяла будущее вида на личную роскошь среди растущих трущоб, не могло закончить иначе. И это был не видимый коллапс — это было почти незаметное самоубийство в рассрочку, за которое расплачиваться пришлось всем. Даже тем, кто ещё даже не собирался родиться.
Мир не просто умирал