Элиза Крейв - Надлом

на свежем воздухе неделями — медбратья в психбольнице не очень-то верили в его целебную силу.

Я вдыхаю сладкие запахи перегноя и солнечного света. Впереди простирается горка из валунов,

образующая небольшой утёс с грудой камней в основании. Удобное место для того, чтобы

подождать Хая. Я бегу немного быстрее и запрыгиваю на один из самых маленьких валунов.

И меня тут же забрасывают полдюжиной мешочков, наполненных мелом.

Вот черт. Забыла о своих «врагах».

Меловой порошок жжёт глаза и вызывает кашель, поэтому я падаю, теряя равновесие, и

тяжело приземляюсь на спину прямо в кустарник. При падении из легких выбивает весь воздух.

Дважды. За два. Дня.

Должно быть, я теряю форму.

Я стряхиваю пыль с глаз как раз вовремя, чтобы увидеть выглядывающее из-за валуна лицо.

Чернильно-черные кудри, голубые глаза и брови, удивленно поднимающиеся к краю линии волос.

Полагаю, я не та, кого он ожидал увидеть.

— Это та девчонка!

— Кто? — кричит другой голос.

— Предательница!

Возможно, они и не притворяются врагами.

— Она здесь?

Из-за валуна возникает обладатель второго голоса, отвечающий на свой собственный вопрос.

Он останавливается при виде меня. На его лице играют тени, и не только от возвышающихся над

нами деревьев. На нем мелькают тёмные мысли: отвращение, ненависть, злость.

Он выше меня, но слабее, и у него такой вид, словно он какое-то время болел: жирные

светлые волосы, впалые щёки, тёмные круги под узкими глазами. Он так сильно сжимает в руке

игрушечный нож, что костяшки на пальцах побелели.

Он определённо не притворяется.

Раздаётся шорох опавших листьев, когда темноволосый парень обходит валуны.

— Эй, Исайя, — он бросает взгляд через плечо, — идём, она мертва. — Он делает несколько

шагов, но Исайя не двигается. — Идём, пока сюда не пришла её команда.

Это заставляет блондина очнуться и быстро оглядеться.

44

— Где твои телохранители? — спрашивает он меня.

— На пути сюда. — Я встаю на ноги.

— Правда? Ты просто блуждала по лесу?

Его тон пропитан сомнением. Я киваю.

— Это так глупо.

Так или иначе, мне приходится с ним согласиться.

Он качает головой, и его сальные пряди трясутся.

— Я в это не верю.

Ха, впервые за несколько дней я сказала правду.

— Могу поспорить, они решили, что ты не годишься для роли охранника. — Он делает паузу

и добавляет с насмешкой: — Предательница.

— Исайя. — Другой парень качается взад-вперёд, и листья шелестят под его ногами. —

Пойдём, — его голос надламывается.

Но вместо того чтобы уйти, Исайя делает шаг ко мне.

— Я знаю, почему ты здесь.

Вряд ли.

— Знаю, как ты получила этот порез на лице.

В этом я тоже сильно сомневаюсь.

— Потому, что дома тебя все ненавидят. Что ж, мы тоже тебя ненавидим. Тебе здесь не рады.

Ты грязная, эгоистичная трусиха.

И он плюёт на меня.

Плюёт. На. Меня.

Я начинаю трястись и заставляю себя сделать глубокий вдох. На самом деле, он даже не со

мной говорит. Это Эмма является той, кого он ненавидит. Но это не останавливает мой гнев. Эмма

— отброс общества, и почему? Потому что не хочет провести всю свою жизнь, охотясь на монстров?

Будучи монстром, я могу только поддержать её позицию.

Но есть ещё кое-что. То, как он пытается меня запугать, потому что думает, будто со мной это

пройдёт. Он полагает, что его никто не остановит. Что Эмма не сможет ударить в ответ. Уже

знакомый мне вихрь легкомыслия грозит растянуть мои губы в ухмылке. Благодаря Самсону я могу

не есть неделями, но что сказать?

Больше всего предпочитаю таких заблуждающихся хулиганов.

Я мысленно представляю себе, как это произойдёт. Я ударяю кулаком Исайю. Нет, я наношу

ему удар левой рукой — это куда унизительнее. Затем представляю, как поворачиваюсь и ударяю

второго. Возможно, в голову, таким образом, что он падает на землю, после чего у меня с задирой

происходит небольшая сердечная встреча. Или встреча моего кулака с его лицом. Потом…

Исайя всё ещё говорит:

— Ты думала, что придёшь сюда и что? Что дальше, Эмма?

Что дальше, Эмма? Вопрос повисает в воздухе. Действительно, что дальше? Эмма не может

выбить дерьмо из двух парней-тамплиеров. И если я это сделаю, то каким образом объясню?

Однако… Что, если я не оставлю свидетелей?

Исайя толкает меня.

— Исайя! — вмешивается второй парень.

— Заткнись, Джеймс.

— Ну идём же.

Исайя разъяренно разворачивается к своему другу.

— Я сказал, заткнись. — В его голосе слышны истерические нотки. — Или ты думаешь, она

— одна из нас? Думаешь, она может сделать то, что сделала, и ей это сойдёт с рук?

Когда он поворачивается ко мне, я вижу его дикие глаза и сжатые в кулаки руки. Я понимаю,

что проблема больше, чем я ожидала. Он не собирается останавливаться на запугивании.

Я кидаю взгляд на Джеймса. Тот не встречается со мной глазами. дать от него помощи не

приходится.

Ну же, Хай. Где ты, чёрт возьми? Мне отвечают только птицы, и они ни черта не знают.

45

Дело не в том, что я не смогу вынести побои. В психбольнице меня пару раз избивали. Я

беспокоюсь о том, что за ними последует. В дурдоме меня били в стиле плохого копа — грамотно,

чтобы не оставить следов.

Исайя, судя по его виду, не способен себя контролировать.

Что будет, когда на коже Эммы не останется царапин? Когда на ней не появятся синяки? Я не

могу убежать. Они просто поймают меня, если только я не побегу быстрее, но и тогда они всё

узнают. Моё прикрытие будет раскрыто. Они всё расскажут.

Если только смогут.

У меня возникает нехорошая мысль, посылающая дрожь по всему телу. Я скольжу взглядом

по сторонам, задерживаясь на безлюдном лесе, на дремучем кустарнике, на гадком мальчишке,

пыхтящем от хулиганской гордости. Его трусливый дружок стоит рядом с нами и позволяет ему надо

мной издеваться. Каким без них будет мир? Монстры не рождаются взрослыми, каждый злодей

вырастает из злого ребёнка. Зачем их защищать, пока они молоды?

«Меда, нет!» — плачет у меня в сознании мама. Её слёзы капают на мою злость, постепенно

остужая её, так что я могу думать. Если даже я их убью, мне всё равно придётся бежать. У меня

будет больше времени, чтобы убежать, если они не смогут проболтаться, но на этом всё.

Это значит, что я никогда не узнаю правду.