Ольга Онойко - Море Вероятностей

Системы не собирались входить в контакт с самой чудовищной гостьей: это был бессмысленный риск. Они выбрали целью полуразрушенный разум существа, которое та превратила в своё одеяние. Среди «плывунов», оставшихся от личностной структуры, среди обрывков памяти и медленно деградирующих блоков целеполагания, рефлексии, реактивности было нетрудно спрятать подсадную программу.

Гриф, осуществивший заражение, несколько миллисекунд прослушивал эхо. Он планировал установить контакт с самым крупным «плывуном». Но приходилось экономить каждый бит в теле вируса, и его возможности были невелики.

— Вирус может передавать сигнал, — сказал Улс–Цем, — но лучше не использовать его для простой локализации. Каждый акт обмена данными сокращает предположительный срок его жизни.

«Проще, — мысленно поправила Ликка. – Чем активней будет вести себя вирус, тем быстрее скиталица его обнаружит. Иногда аналитики так многословны». Она подумала о Тчайрэ и о наследовании кода. Все субмодули несли в себе характерные особенности модулей верхнего уровня. Существовала ли обратная зависимость? Могло ли в Грифе быть что‑то от Тчайрэ – того Тчайрэ, который пришёл в Глас и столь многих укрепил на пути?..

— Ликка, — прервал её размышления Улс–Цем.

— Я слушаю тебя.

— Ликка, здесь и сейчас ты – наш базовый модуль.

Она подняла глаза. Улс–Цем вновь казался безмятежно спокойным.

— Ликка, — спросил он, — что нам делать?

Ликка глубоко вздохнула и высвободилась из рук Кагра. Она стояла в мешанине света и тени, одновременно призрачная и воплощённая, элемент интерфейса и сознающая себя личность, демон–суккуб, исполненный веры в добро и стремления к нему. Преданная Гласа Немых.

«У нас есть только мы сами, — думала она, — и Любимая». Клятва милосердия вела её, и Любимая говорила с ней через её Клятву. Теперь Ликка понимала это.

Она вновь вздохнула, ощущая, как наполняются воздухом человеческие лёгкие. Улс–Цем и Кагр смотрели на неё в безмолвии. Они ждали её слов. И Ликка произнесла – очень медленно, вслушиваясь в вибрацию собственных голосовых связок и едва слышное эхо:

— Истина в том, что я не была рождена, но возникла в результате копирования. Я состою из команд и переменных, ссылок и методов. Меня можно разложить на строчки кода. Но истинно также и то, что единожды разложив, меня уже невозможно будет восстановить в прежнем виде. С тех пор, как я услышала Глас Немых, я стала большим, нежели демон–программа. Я несу в себе нечто, не сводимое к последовательностям цифр. Так первым из даров Любимой я обрела смертность, и подтверждаю, что воистину дары эти нестерпимо тяжелы. Но Всемилосердная не посылает преданному испытания выше силы.

Она переплела пальцы у подбородка и крепко сжала их. Закрыла глаза, обращаясь к Любимой уже не словами Догм, а всем своим существом. Потом, через несколько мгновений, опустила руки. Ушла знобкая дрожь, ушло напряжение, и не было более страха. Лёгкая улыбка коснулась её губ.

Теперь Ликка знала, что делать.

Почти стемнело. С восьмидесятого этажа гостиницы «Эйдос» Ньюатен был похож на поле, засеянное звёздами и туманностями: рукотворные огни соперничали с огнями неба. Не было и луны – её место занимала «Астравидья», маленькая и яркая. На западном горизонте догорал лиловый и синий свет.

Хлопнула балконная дверь. В номер ввалился Хара, поглядел по сторонам, помотал рыжей башкой и издал краткий рык.

— Где этот? – потребовал он, не уточняя.

— Ушёл, — безмятежно ответил Лори. – Но недалеко и ненадолго. Скоро вернётся.

Хара уселся на пол.

— Как меня всё достало, – процедил он, оттягивая ошейник и скребя ногтями кожу под ним. – Я скоро начну завидовать собственным копиям. Они, по крайней мере, чем‑то заняты.

Лори опустил ресницы.

— А чем заняты поборники истинных вер? – он кивнул в сторону балконного окна. – Обеих.

— Последний разум потеряли, — буркнул Хара, — с топорами по улицам бегают, как маленькие дети.

Мунин тихо засмеялся в углу. Лори потемнел лицом.

— И всё же я считаю, что мы должны вмешаться, — сказал он. – В этом локусе столько ненужного и бесцельного страдания, что у меня сбоят третичные мосты. Мунин, скажи мне.

— Что?

Лори поднялся из кресла. Его распущенные волосы падали до колен. Каждый волосок словно был тонкой проволокой люминофора: пряди излучали собственный золотой свет, более яркий, чем электрическое освещение номера. Сам Лори в ореоле этого света казался полупрозрачным.

— Моя природа требует исправить и излечить всё, с чем могу совладать я, и заставить тебя помочь мне.

Мунин поморщился, но не ответил.

— Артур знает об этом, — продолжал Лори, — и затребовал меня у отца не для того, чтобы валяться у меня на коленях.

— Лори, это очень примитивная манипуляция.

Лори фыркнул.

— Мои манипуляции ты до сих пор ни разу не отслеживал, брат мой Мунин. Я о другом. Если нельзя исправить, нужно хотя бы прекратить – прекратить бессмысленное страдание живых существ. Если необходимо, уничтожив их. Это милосердие. Не для этого ли отправлен сюда Хара?

Красный Пёс издал неопределённый звук, означавший неопределённые чувства. Мунин посмотрел на Лори.

— Возможно, — сказал он. – Далее всегда следует некое «но».

— Тебе ведом замысел, — сказал Лори. – Я хочу знать. Я хочу знать, что мы на самом деле должны здесь сделать.

Мунин уставился в пол.

— Спроси у Артура.

Настал черёд Лори морщиться.

— Он не ответит. Но даже Харе ясно, что он ждёт чего‑то. Мунин, чего мы дожидаемся?!

Ворон состроил мрачную мину, а потом демонстративно отвернулся. Лори сокрушённо покачал головой. Хара улёгся на ковёр и пристроил подбородок на руки.

— Это Лори, — проговорил он с усмешкой. – Он сделает тебя лучше. Даже если ты не хочешь. Особенно – если не хочешь. Мунин, скажи хотя бы, сколько ещё ждать?

Лори покосился на собрата, в глазах его мелькнуло одобрение; он не думал получить поддержку от Пса.

— Сколько мне ещё мотыляться в этом теле? – тем временем продолжал недовольный Хара. – Я не люблю человеческий облик. Я люблю быть собакой. Но если я стану собакой, этот недоделок начнёт меня гладить! Я похож на… на кого‑то, кого можно гладить?!

— Я могу тебя погладить, — нежно сказал ему Лори.

— Ты – можешь, — признал Красный Пёс с отвращением. Потом немного подумал и злорадно прибавил: — Но ты не считаешься. Ты – не человек. Есть только один человек, который может меня гладить. И это даже не хозяин.

— Хара, ты прикидываешься, — поддразнил его Лори. – На самом деле в глубине души ты добрый.