Полдень XXI век 2002 №3 - Ксения Сергеевна Букша

В коридоре было нечем дышать от керосиновой вони. Потолок покрылся трещинами и пятнами, все кругом зыбко дрожало и потрескивало. В кабинетах было совершенно пусто, только госпожа Денежкина и Рябинин бегали вверх-вниз с химической посудой и реактивами, вынося все это на середину двора, под сень дуба.

— Здравствуйте, Ян Владиславович! — вызывающе пискнула Денежкина, тряхнув кудряшками. — А я вот хорошая женщина, по домострою живу, в мужские интриги не лезу!

— А я не лезу в женские, — поддержал Рябинин.

— Лучше бы вы лезли, — выдохнул на бегу Паша Ненашев.

Из конца коридора доносилось щелканье фотоаппаратов и гул голосов.

— Часом бы вы раньше, — с ненавистью выдохнул Паша.

— Молчать, — приказал Веселуха и распахнул дверь.

Официальная часть там, по-видимому, уже закончилась и наступила неофициальная. На небольшом столе кучами лежали гвозди, болты и другие яства. Во фторопластовых бокалах плескалась украденная из лаборатории плавиковая кислота. Уроды и чуды сгрудились вокруг стола и, смачно чавкая, пихали все это себе в рот. Мадам Веселуха лежала, разнеженная, у Лукина на коленях; глаза финансового директора горели синим газовым пламенем.

— А-а-а! — захохотал Лукин, показывая на Веселуху пальцем. — Смотрите, это наш доблестный директор. — Он прохлопал свою фирму, а теперь пришел и пытается на нас воздействовать!

— Ха-ха-ха! — зашлись акционеры.

— А мы тебя уже уволили!

— Что смотришь?

— Вали подобру-поздорову!

Да, Лукин придумал здорово. Веселуха умел нравиться людям, и продай Лукин акции представителям Homo Sapiens, они послали бы Лукина к черту и замерли бы, как ледяное море, у ног Яна Владиславовича. Но в том-то все и дело, что только два акционера — Лукин и мадам Веселуха — были людьми, а остальные только казались... или даже не казались. Расчет Лукина был остроумен; но он забыл кое-что важное.

Веселуха оглядел вертеп; Лукин оторвался от мадам Веселухи и хотел сказать еще что-нибудь глумливое, что-нибудь ехидное, но слова почему-то застряли у него в горле. И мадам Веселуха хотела бы спрыгнуть с прибора и что-нибудь предпринять, но тоже не смогла ничего сделать. Акционеры тоже затихли: только дождь шумел за окном.

И в этой тишине Ян Владиславович просто-напросто поднял руку и перекрестился.

— Караул! — завопили акционеры. — Лукин, почему ты не сказал нам, что ваш директор — христианин!

— Ага! — обрадовался Веселуха. — Боитесь! Убирайтесь прочь!

И перекрестился еще раз, а потом еще раз, и все уроды с визгом и хрюканьем скапутились, только их акции белыми бумажками упали на пол, и среди них остались сидеть на полу Лукин и мадам Веселуха. Веселуха сделал шаг вперед. Улыбки примерзли к их лицам. Паша Ненашев, который так и стоял у дверей, поежился.

Дождь тек по острым листьям, по полянам проходили волны дрожи.

— Что бы мне с вами сделать, — задумчиво произнес Веселуха, потирая лоб ладошкой. — Поучительное и наглядное, но уголовно ненаказуемое...

Парочка прижилась друг к другу; мадам Веселуха подняла на Яна Владиславовича умоляющие глаза и прошептала:

— Со мной ничего нельзя делать, я беременна.

— Что-о?! — переспросил Веселуха, — Повтори!

— Что-что, — заплакала красавица. — Ребенок у меня будет.

— От меня? — Лукин подполз к ней и ухватил за плечи.

— До тебя, — всхлипнула мадам Веселуха. — От Яна. — Она подняла голову. — Ну, как теперь будешь меня наказывать?..

Ян Владиславович присел, чтоб не упасть, таково было его замешательство. У Веселухи был сын от самого первого брака, и пока он был маленький, Веселуха довольно часто с ней общался, но потом первая жена выскочила за немца и уехала в Германию. И вот теперь!.. Может, простить ее? Нет, какая все-таки сволочь!

— Вот что, — решительно сказал он. — Я вас распределю. Ты, голубушка, будешь жить в средневековье.

— В России? — зарыдала мадам Веселуха. — Не хочу! Я не люблю сельское хозяйство!

— Хорошо, в Англии, — смилостивился Ян Владиславович. — Семнадцатый век... скажем, 1650 год. А тебя, Лукин, я зашлю в блокаду. Если будешь совсем помирать, помогу. Даю вам три дня на изучение всяких вопросов — на тему, какие дома снесло в Ленинграде бомбой и кем может устроиться вдова с ребенком в славном городе Лондоне. Все! А теперь — вон отсюда!

Дождь осенний, темный сыпался мелкими каплями; Паша Ненашев и Наталья Борисовна осторожно вышли из комнаты, прикрыв дверь, но ее тут же снова распахнул сквозняк. Красное небо в огнях, на улице дождик льет, там где-то маячит кабак под орлом.

— А ты-то сам — что думаешь по этому поводу?

Рябинин ждал ответа, но Веселуха отвечать не торопился: открыл рот. хотел что-то сказать, — Рябинин даже успел понять, что именно, по выражению его лица, — но так и промолчал.

— Ян, ты что, онемел от потрясения? — заподозрил Рябинин.

Может быть, так оно и было; может быть, Веселуха обиделся на человеческую речь смертельной обидой и решил ею не пользоваться; а может, просто избрал другой, более совершенный способ общения. Во всяком случае, все, что он хотел сказать, было понятно в той же мере, как и раньше, когда он изъяснялся словами.

Небо все в желудях, фонарь, как елочный шар.

А осень вступала в свои права, правда, безветренная и ясная, но холодная. Рябины было много — к суровой зиме, и что-то над домами вечером просвечивало такое розовое и сиреневое.

В такие-то дни и повалили в «Амарант» новые клиенты — физические лица.

Веселуха, конечно, уже и сам догадывался, что придуманный им прибор — не просто рентгеновский флуоресцентный спектрометр. Об этом он пытался поведать ученым на той самой памятной конференции в Норвегии. Дело шло к чему-то необычайному. Если бы этот прибор сделал не Веселуха, может быть, все бы и обошлось. Но автором прибора был Ян Владиславович. Поэтому словно какой-то ветер поддувал с темных полян, и ситуацию заносило в сторону далеко не безобидную.

— Говорят, ваш прибор на здоровье хорошо влияет, — говорили физические лица, обмахиваясь платочком.

— А мужа он вернуть может?

— А орехи можно им колоть?

Госпожа Денежкина любила клиентов и не могла пойти на обман:

— Мы не знаем, — отвечала она, — как прибор влияет на здоровье. Мужа он вам сам по себе не вернет, если только вы не