Сергей Чекмаев - Либеральный Апокалипсис

Юля долго сидела, раскачиваясь. Не думала ни о чем, в голове стояла оглушительная тишина, словно в церкви, куда она зачастила в последние годы. Тишина, нарушаемая только шуршанием медленных и никчемных мыслей — о Микиной каше, которую рассыпал Кабан, о новой цепочке, которую теперь покупать и как-то прилаживать. Юля закрыла глаза, зарылась в одеяло, чтобы и звуки снаружи не доносились, и прижала к себе Мику. Когда сын немного успокоился, когда его сердце забилось в такт материнскому, удар в удар, Юля потянулась за телефоном.

— Але-е, — сонно ответил телефон. — Ты, что ли, мать?

— Я…

— Опять?! — голос на том конце провода зазвенел. — Опять приходили? С-сволочи! Как ты?

— Нормально.

— Я тебе дам, нормально! — вызверилась психотерапевт, а с недавних пор сердечная подруга Ленка. — А ну-ка, мать, реви!

Юля промолчала, и Ленка вдруг зашмыгала сама.

— А я тебе работу нашла, — всхлипнула она. — Приеду — расскажу, только ты без глупостей, ладно? Дождись!

— У меня денег нет.

— Ну… все равно приеду, — вздохнула Ленка. — Потом отдашь!

Юля положила трубку. Мика задумчиво таращился на нее из одеяла и молчал. Уже больше года молчал, смотрел и думал — о чем? Психиатр только руками разводил, но Юля знала, что Мика просто спрятался в своем шестилетнем мирке и смотрит оттуда страшную сказку под названием жизнь.

Барсуков встал в семь утра, сделал зарядку, выпил кофе, помылся, побрился тупой, словно каменный топор, бритвой, прилично оделся и не утерпел, выкурил-таки сигаретку.

Сегодня была суббота, второй рабочий день после среды. Сегодня Барсукова ждали тушки, и Барсуков собирался быть в тонусе как минимум до двадцати одного ноль-ноль. Тушек из группы психологической реабилитации Барсуков любил нежной, хотя и корыстной любовью. Тушки портили холст этюдами и пейзажами — в целях успокоения нервов и просветления чувств, — чем держали на плаву дипломированного художника и запойного гения Григория Барсукова.

Кроме того, сегодня грозился заскочить Пашка — именно заскочить, поскольку «разговор, Барсук, к тебе деловой, нам товарищ майор на линии не нужен». Пашка, конечно, тот еще хмырь и в долг не даст, но Барсуков немного стеснялся однокурсника. Пашку возил живой шофер, Пашка щеголял красным шарфом до пола, пиджаком в блестках и настоящей вересковой трубкой. Пашка стал процветающим галеристом, и все, что Барсуков мог противопоставить его успеху — чистый вид и трезвый взгляд.

Пашка обещал к девяти, перезвонил в полдень и приехал к двум. На раритетной «Испано-Сюиза».

— Не кипишуй, Барсук, — вальяжно оборвал он робкое Барсуково возмущение. — Приседай, подброшу.

Барсуков назвал координаты, дюжий Пашкин шофер поколдовал в навигаторе, и серебристый корабль отчалил к ближайшей дорожной развязке.

— Мытищи, Мытищи… — пробурчал Пашка и изящно выматерился. — Знаешь, Барсук, зачем ты в этот дебил-дом ездишь? Нет, не на работу! Ты на убогих смотришь и радуешься, что еще не спился.

Пашка закурил. Барсуков молчал, принюхиваясь. Настоящий табак!

— Сопьешься, — предрек галерист после значительной паузы.

Барсуков пожал плечами.

— Я тебе, Барсук, работу дам, — сказал Пашка, не дождавшись ответа. — Настоящую. Денежную. Про Мытищи забудешь. Дебилы — побоку. Тебя уважаемые люди узнают.

Пашка погладил экран навигатора. Барсуков присмотрелся: обычная транспортная схема… ан нет, необычная! Кружочки транспортных терминалов сплетались в густую паучью сеть, много гуще того, что Барсуков когда-либо видел. Гуще, чем в институтском учебнике географии. Гуще, чем на проездной карте, с которой молодой Барсуков объездил, считай, полсвета в поисках сначала успеха, а затем пропитания.

— Вот кто о тебе узнает! — Пашка погладил экран. — Соображаешь?

Под его пальцами зажглась надпись «Нью-Йорк» и значок «Спецпропуск».

Шепотки про Нью-Йорк и страну «Америгу», которых нет на обычных дорожных картах, Барсуков слышал часто. Как и все, впрочем.

А Пашка разливался прокуренным соловьем. Работа, мол, непыльная. Портреты. Женские в основном. Заказчик серьезный. Ну, понятно, Пашкина комиссия. Понятно — качество и сроки.

— Есть один нюанс, — поморщился Пашка. — Ничего противозаконного, но… Впрочем, сам увидишь.

Барсукова высадили перед скорбным домом.

— Сегодня заканчивай с богадельней, — велел Пашка, — завтра выходи.

Согласия Пашка не спрашивал. Он лучше знал.

Барсуков проводил серебристый кабриолет взглядом и не удержался-таки. Выкурил еще одну сигаретку.

Альтернативно-чувствующие ждали его. Тушки… Барсуков вздохнул и в который раз зарекся думать это слово. Они были разные. Не глупые, и не умные. Не веселые, и не грустные. Почти все работали — курсы психологической реабилитации стоили дорого. Менеджеры, продавцы, консультанты. Среди них встречались тушки… люди с зачатками вкуса и способностей.

Барсуков развернул голограмму «Яблоневый сад» и предложил поработать кистью и красками. Через полчаса прошелся среди мольбертов, заранее зная, что увидит. Яблоки, одни только яблоки. Красное и желтое. Тушки… люди выбирали самое яркое из того, что видели. Словно мотыльки.

У крайнего мольберта пухлая девушка задумчиво грызла кисть. Губы, щеки стали зелеными, и Барсуков заинтересовался. Девушка нарисовала небо и яблоневые ветви, протянутые к небу словно руки. Надо же… Как ее зовут?

«Я Маша» — прочитал Барсуков на бейджике и застыдился.

— Плохо, да? — спросила Маша с непоколебимой уверенностью человека, у которого всегда все плохо.

Конечно, рисовала она из рук вон. Но рисунок Барсукову неожиданно понравился. В нем был намек на чувство.

— Все сегодня наперекосяк! — пожаловалась Маша, не дожидаясь ответа. — Скажите, господин Барсуков… — Девушка замялась, но продолжила: — …как опытный и эмоционально развитый гражданин, объясните, что такое любовь?

Барсуков потерял дар речи.

— Как определить? — напирала Маша. — Я познакомилась с молодым человеком. Он… ну, немного не такой, как все. Я не могу понять, люблю его или нет.

И Барсуков вспомнил. Месяц назад ему дали группу новеньких, и кураторша не пощадила, заставила похмельного Барсукова изучить дела.

«У этой, — вспомнилось Барсукову, — наркозависимые родители. Ей еще повезло, руки-ноги-голова на месте. Работает консультантом в обувном магазине. Абсолютная эмоциональная глухота. Как пробка, господи прости».

Маша тарахтела, аки суздальская трещотка, и Барсуков быстро уяснил, что необычен молодой человек, во-первых, пламенными речами, а во-вторых, банальным отсутствием жилья. Маша, как девушка инстинктивно добрая, бродягу пустила и в третью ночь (как советовала методичка — не раньше) совершила с ним добровольный коитус. Молодой человек предложил руку и сердце (как подозревал Барсуков — в обмен на доступ к холодильнику). Маша сверилась с методичкой и взяла тайм-аут. Теперь тайм-аут истекал, а четких указаний — «да» или «нет» — методичка не давала. Явная недоработка. Крепким обувным умом Маша понимала, что замуж надо. Но мировая медиакультура дезориентировала девушку. Замуж следовало по любви, и Маша прилежно ее искала. Замеряла пульс и давление, вела дневник мыслей и эмоций, но сделать вывод затруднялась.