Полдень XXI век 2002 №3 - Ксения Сергеевна Букша

А вокруг снеговой дорожки зеленела свежая, чистая летняя трава. Черемша посадил машину и, не дожидаясь остановки моторов, направился к выходу. Его уже не удивило, как в первый раз, исчезновение из рамы тела, а со стен — иероглифов. Он приказал себе быть хладнокровным, быть готовым к чему угодно, зная, что мир стараниями экспедиции изменился кардинально и что с момента вылета на Большой Земле промчались десятилетия...

И все-таки при виде встречающих у него отвисла челюсть.

Здоровенный круглолицый киргиз — яркие толстые губы, тугие щеки, висячие усы и глазки-трещинки — был облачен в поповскую рясу, туго перетянутую военной портупеей. На плечах его возлежали белогвардейские золотые погоны с двумя просветами и тремя косыми крестиками. Поп-офицер. Как минимум, полковник. Фуражка с высоченной тульей несла золото-эмалевую кокарду: шестикрылый серафим с чрезвычайно строгим лицом, окаймленный стилизованными стрелами молний. Выпяченную борцовскую грудь киргиза осенял крупный православный крест, а пояс оттягивал огромный пистолет из серо-желтой нержавейки в полуоткрытой кобуре.

По бокам полковника возвышались румяные воины-иноки рангом пониже, ростом повыше и со славянскими лицами, а за спиной выстроился почетный караул из рядовой братии саженной вышины; блестящие лаком и сталью карабины с примкнутыми штыками — у ноги. Да еще поодаль стоял большой черный автомобиль, в котором маячило несколько — два? три? — смутных силуэтов.

Случись Черемше наблюдать такое зрелище в прошлом, он принял бы его за богато костюмированную комедию-буфф. Или за маскарад подозрительной направленности. Да только сейчас ни маскарадом, ни буффонадой не пахло.

Главный поп расплылся в улыбке и хорошо поставленным голосом нараспев, отчетливо «окая», молвил:

— Не Черемша ли ты Валерий Павлович, возлюбленный сын мой?

Черемша хмуро кивнул.

— Возрадуемся, братие! — взревел безупречным оперным басом поп. — Сокол, летавший к Свету, воротился!

Грянул туш. Братие скупо возрадовались, чеканно выполнили упражнение с оружием, взяв его «на караул» и снова замерли, устремившись лицами  ввысь. Гвардейские иноки в ногу шагнули к Черемше, крепко ухватили его под белы ручки. Главный поп троекратно облобызал давно не бритые щеки ошарашенного Валерия и отступил в сторону.

— Идем, сокол, — сказал один из гвардейцев в ранге, кажется, прапорщика. — Покамест отец-настоятель с экзархатом о твоей судьбе совещаться станет, в пещерах посидишь, покаешься. Ну, а дале... А дале — видно будет.

— Келью ему посуше выберите, да накормить-напоить не забудьте, — деловито напутствовал их полковник. — Ибо герой!

— Истинно так, святой отец, — отрывисто рявкнули гвардейцы, согласованно поворотившись к полковнику.

Черемша, скованный их чугунной хваткой и не успевший своевременно отреагировать на мгновенную перегруппировку свято чтящих устав иноков, проскоблил носками унтов по земле. Главный поп величаво кивнул, мол, идите-идите, Бог с вами, и размашисто их перекрестил.

— Слушайте, братия, — спросил гвардейцев Черемша, когда они вошли в длинную кирпичную казарму и сжимавшие его руки чуть ослабли, — просветите хоть: в какие такие пещеры вы меня волочете? За какую провинность?

— Дак, знамо, в какие, — солидно ответил прапорщик, — на губу. Ты чай, сокол, грешил в прежней жизни — скоромное ел, когда пост, али прелюбодействовал, так? А раз так, каяться надобно.

— Воистину, — сказал второй инок высоким и пронзительным голосом.

— Я не умею, — попробовал возразить Черемша.

— Не беда, сокол, научишься. Какие твои года?.. Жить еще да жить. Всему научишься.

— Воистину, — подхватил второй.

...Дверь медленно-медленно закрывалась — словно иноки ждали от него чего-то и не спешили уходить. Черемша скользнул рассеянным взглядом по узкой, строго заправленной койке, из-под которой выглядывал бок боксерской груши, по буфету, фаянсовой раковине с латунным краном, столу, стулу, спохватился и крикнул в уменьшающийся просвет:

— Эй, божьи люди, чья хоть власть-то в мире нынче?

— Дак, любови! — донеслось из-за двери. — Любови, сокол!..

— Воистину!!! — Начальник Третьей Индийской, его Преосвященства генерал-патриарха всея Евразии, Северной Африки и Австралии и Возлюбленной Его Супруги, экспедиции, отец Никон. В миру — Джаггернаутов И. И.

Сухостоп прикрыл за собой дверь, подпер ее небольшим поленцем и пошел прочь по утоптанной белой тропинке, ловко огибая оставленные невесткой ведра и кадки.

«Вот неряха», — неодобрительно думал он, — «Ей бы только на печи лежать». Как обычно, на его пути встала черная, покрытая инеем изгородь. Старик поспешно опустил глаза и ускорил шаг.

Только возле самого поворота он обернулся, скорчил страшненькую рожицу, замахал руками и дико заулюлюкал — он знал, что оставшиеся в домишке внуки всегда прилипают к единственному окну и ждут, какую же шутку на этот раз выкинет их любимый деда.

Зима в этом году выдалась лютая. Свирепые бури изломали ветви, вырвали с корнем молодые деревца, погубили множество птиц. Только теперь, под солнечными лучами, притихший и съежившийся лес начал оживать.

— Славное утро. — Сухостоп подмигнул голубому небу и отправился в обход своих владений.

Хрусть-хрусть, хрусть-хрусть — поскрипывал крепкий снежок под ногами лешего.

Возле разлапистой старой ели он остановился, опустился на корточки и принялся разгребать промерзшую хвою. Вскоре в его руках тепло засветились сморщенные ягоды ведуницы.

— Для младшей, — привычно умилился Сухостоп, пряча находку в туесок, — для лапоньки. Еще бы вот окуньков наловить — ушицу справить...

Озеро было похоже на огромный бледный блин, привольно развалившийся среди низкорослых березок. Лесовик уверенно ступил на ледяную корку и, балансируя суковатыми лапами, заскользил к давно примеченной проруби. Со вчерашнего дня прорубь уже успела покрыться морозной пленкой, разбить которую, правда, пока ничего не стоило. Приладив мормышки и забросив удочки, Сухостой уселся поудобнее и стал думать о хорошем — о земляничном варенье и жареной картошке. Но надолго расслабиться ему не удалось. Одна за другой, словно живые, удочки дернулись и нырнули в воду. Потом что-то утробно забурчало, и из озера высунулась обросшая водорослями голова. Недоуменно поморгав выпуклыми глазами, голова плюнула в лешего клубком каких-то бурых растений.

— Га-га! Опять по рыбку пожаловал, браконьер поганый? Ужо я-то тебе... — Договорить водяному не удалось — направленный меткой рукою снежок залепил ему рот.

— Получил, да?! Получил? — Сухостоп восторженно зааплодировал сам себе. — Будешь теперь знать.

Мучительно скривившись, водяной откашливался.

— Обмил... Вконец обнаглел! Тьфу! Все зубы мне застудил, небось!

— Да ладно. Не выдумывай. Какие