Черные легенды - Наталья Волочаевская

Юшка потащил упирающегося Игнашку наружу, вытолкал из лаза и вывел за ворота. Думал было привязать его, чтобы не убег, но просто сказал: «Жди здесь!» – и вернулся на двор. На траве валялся едва тлеющий факел, но Юшка решил, что хватит и этого. Схватил его и отправился обратно в подземелье – к той вонючей куче.

Ушли не шибко далеко, даже зарево еще освещало наезженную телегами широкую просеку – боялся Юшка самым лесом идти, – но Игнашка устал, заныл, повалился прямо в канаву у дороги. Юшка, тоже выбившийся из сил, потянулся за ним. Там и заночевали. На рассвете кто-то ткнул Юшку палкой в живот. Мальчик дернулся и разом вскочил на ноги.

– Живой, глянь-ко! А второй тоже? Вы чьих, детвора? Пошто в канаве дрыхнете?

Вокруг них стояли трое мужиков в латаной-перелатаной одежонке. Двое были босы, третий обут в стоптанные сапоги, обмотанные веревкой до самых коленей, – не сапоги, а мочало! Был он самым мелким из них и держался за раздувшуюся щеку, подвязанную серой тряпицей, временами постанывая.

– Погорельцы мы, дяденька, – нашелся Юшка. – Вереевка наша сгорела вчерась подчистую, не слыхали небось?

– То-то я чуял, дымом тянуло всю ночь. Ну, во всем Бог, ребятушки. Айда с нами теперь, горемыки. Мы тут порешили отказаться от вольной-то да к барину вернуться. Чтобы, значит, все как по-старому, до указу было. А то больно невмоготу так гнуться. Вот идем поговорить, в ножки кинемся, коли придется. Айда с нами, авось там пристроитесь как-нито.

Говорил это мужик, говорил – а Юшка смотрел, как шлепают его губы: точь-в-точь как у той дубовой хари. И болотом тянуло от них – кисленько, духовито, мертвенько. И «топ-топ-топ» звучало еле уловимо, глухо – со стороны, откуда мужики путь держали.

И хотел было Юшка ответить им, как вдруг коснулась его ладони ручка маленькая, обвила пальчиками и сжала крепко. Подумалось, Игнашка защиты ищет, мужиков испужался, но тот сонно ворочался в канаве, кулачки под мышки спрятав. А неведомая ручка так и держала Юшкину ладонь, коготками острыми впиваясь, мягкой шерсткой щекоча.

Отпустила она его только тогда, когда скрылись мужики вдалеке, не дождавшись ответа от странных мальцов, – и растаяли вслед за ними последние клочья гнилого желтого тумана.

– Ю… – пробормотал Игнашка, открывая глаза.

– Да?.. – рассеянно отозвался Юшка, мысленно благодаря спасительницу-белочку, которая и во второй раз уберегла его то ли от смерти лютой, то ли от жизни, которая во сто крат хуже смерти.

– Юшка! – повторил Игнашка твердо, уверенно.

Ахнул Юшка от неожиданности: заговорил лисенок, неужто заговорил?! Ахнул – и замер.

С чумазого веснушчатого лица на него смотрели внимательные круглые черные беличьи глаза.

«Нет на воду суда», – говорят на Ветлуге, когда в аварии с плотами гибнут бурлаки. Стоят на берегах сиротливые кресты, темные и неказистые, как и сами сплавщики леса. И их сломает река, кресты эти.

Люди с сыростью в телах и душах, они рвут себя ради жалкого заработка. Их глаза холодны, головы пусты и по случаю пьяны, а будущее залито водой, точно собранные из березовых жердей плоты.

– Колька твой утонул! – кричат с одноэтажного парохода.

– Где? – спрашивает бурлак с соймы[11].

– У Вознесенья!

Кивает бурлак, глядя на «хлопалку» парохода. Уходит судно, минуя прореху между плотами и баржами, которые паузили[12], когда стала мелеть река.

Сжимает бурлак неспокойные зубы и отворачивается.

Был брат – нет брата.

Принимай, Ветлуга, простые человеческие дары.

Попасть на ветлужский пароход в Козьмодемьянске – тут постараться надо. Каверзное это дело.

– Когда последний-то был? – спрашивает Павел Дмитриевич Туманов у пристанского агента. Он только что сошел с волжского гиганта, бодрого в своей первой навигации «Графа», с белой надстройкой, черными трубами и зо'лотом шестиконечной звезды.

– Вчера три «свистка» битком ушли, руки-ноги за борта торчат. Сегодня в приходе ждать не стоит.

– А завтра?

– Разве что к вечеру, – подергивает плечами агент. – Ежели извернуться успеют.

Туманов кивает. Заканчивается май, и ветлужские плоты уже спускаются к Козьмодемьянску. А коль скоро бурлак не только сплавляется, но и домой с плотов и белян стал возвращаться – три вчерашних парохода, отчаливших на Ветлугу, довод тому железный, – то прождать на берегу можно неведомо сколько.

Как бы Павел Дмитриевич ни спешил. Как бы ни просила Лия… умоляла алым шепотом…

Туманов жмурится, рубит тяжелые канаты мыслей. Он бессилен. Он во власти Ветлуги и ее порядков, отголоски которых слышны и на Волге. И ни боль, ни ужас, ни отчаяние не убавят просвет между его сердцем и сердцем Лии.

К тому же… голоса часто врут.

– Какую пристань отрекомендуете?

– Да кто ж его знает, сударь. Но я бы поставил на Самолетскую. Пароходы Чиркина обычно туда пристают, а их раньше Попова ожидать стоит.

Туманов благодарит агента и машет извозчику.

Пароход Волжского общества дает высокий резкий гудок, он разливается в воздухе красной медью. «Граф» отходит от пристани, волоча за собой пенно-белые ленты неуклюжих гребных колес. Туманов мысленно прощается с роскошью и прытью статного судна, с мягкими креслами читального салона и ресторанным хрусталем; его ждет одна из слабосильных ветлужских посудин. Если повезет – завтра вечером.

Город, растопленный солнечными лучами, золотисто стекает по покатым террасам к Волге. Церковные кресты вминаются в юное нежное небо, синь одергивается и дрожит, а поставленные клейма пузырятся по краям. Туманов жадно вглядывается в очертания пришвартованных к пристаням пароходов, но не находит знакомых глазу ветлужан.

«Не беда, – подбадривает себя, – бурлаков в городе хватает, вон сколько плотов по берегам. Значит, и транспорт поторопится».

На Самолетской пристани Туманов приказывает отнести багаж в каюту, где бегло приводит себя в порядок с мыслями о скромном обеде в одном из местных ресторанов: первое, второе, салатик, бокальчик «Мюнхенского», десерт, стакан чая – после издержек на «Графе» надо уложиться в рубль.

Перед тем как выйти в город, он стучит каблуками по широкой спине баржи и заглядывает в помещения для персонала:

– Любезный, заприте каюту.

– Напрасно заехали, сударь, просидите только. К нам ветлужские за кладью идут, а сейчас для них нет ничего. На Кашинской пристани завтра пароход Чиркина ожидается.