Черные легенды - Наталья Волочаевская
– Эти мягкие мулы, – прощелкал кулик, – я их видел. Они разрывали могилу. Глаза у них будто сырое яйцо.
И бездумно уставился в землю.
…Должно знать, что седые лохматые мулы совсем не имеют костей и, взыскуя к утраченной твердости, любят таскать себе умерших, ранних младенцев. Коих варят в жестоких и медных котлах. Айша как-то сказала, что их отгоняет горох, этих мулов. Оттого каждый мертвый младенец имеет во рту по веселой горошине. Липовой ясной весной этот глупый горох прорастает и звонко гудит в вышине. Такожде – осторожность цыган побуждает их прятать в могилы сырое пахучее мясо. Слепые, обратные мулы не видят особых границ между тем и другим, оттого выбирают себе не младенцев, но мясо.
Табор ехал в Молдову, одним колесом на закат, а другим – пополудни. В одну из дубовых ночей Раду снилось тревожное: свечи и соль. И его умудренная дочь. Ее белые руки держали младенца. Он был мертв и пропах перезрелым горохом…
– Этой ночью, – прощелкал кулик, – они были втроем, на цыганском ободранном кладбище. Две мулихи и мул. Что-то потно искали в земле. Их холодные рты шевелились. Потом – показался горох, и они, избранившись, ушли. На иное, господское кладбище.
Так сказал Раду пестрый кулик. Эта малая смерть на весенней, опасливой ветке.
Тогда Раду понял, что должен вернуться в Сучаву.
Да то и содеял. Весной, когда ветер обманчивый, гладкий…
– Его звали Богдан, – так, весенне и сыро, ответила дочь, – он родился и умер. Зачем ты пришел?
И смотрела, чужая.
Стоит помнить: в отточенных, острых словах его Войкицы (так он назвал свою дочь) – пребывала не злость, но перченая правда. Смерть, как юное зернышко, цепко взошла этой хилой, невзрачной весной. Ее корни смотрелись сквозь воду, точно долгие, тяжкие рыбы. И Богдан, словно камень во рту, нес в себе ее, эту весеннюю смерть. Так бывает, и должно такое принять.
Если б только не мулы…
– Трава на могиле – как волосы. Срежешь – растет, не срезаешь – растет еще пуще. А что делать тем, чьи могилы пусты? – произнес тогда Раду.
И дочь испугалась. И малый, некормленый страх ее был точно раны зудящие.
Сказала она:
– Что ж, пойдем. Покажу тебе, как похоронен Богдан.
Это было на птичий, беспечный, цветной Мэрцишор, оттого и могила Богдана была изукрашена лентами. Все же – была она точно орех с плесневелой, пустой сердцевиной. Раскрытая настежь.
Сказал тогда Раду:
– Найду я его.
И снял ленту с могилы, и дал ее псу. Пес был по-весеннему тощий, и юные уши его развевались по ветру.
Пес чутко пролаял:
– Я видел их! Это вчерашние мулы. Один из них в долгих зубах нес корзину с младенцем.
И Раду пошел вслед за псом.
Надо помнить, что в скаредных, смутных пещерах, где прячутся мулы, не место весне. Там играет холодная зимняя ржа. Ей разъедены стены. Белый пар от пещеры… И вот – теплый пес устрашился и, сев на свой узкий зад, закричал, не желая идти.
Раду выдал ему две весенние кости и пса отпустил. Сам – вошел в невеликую эту пещеру. Там был громкий котел, в нем кипела роса. А в кипящей росе…
– Это сын твоей дочери, – прямо сказал ему мул, равнодушный и старый. Его волосы были как камень. – И он станет мулом. Как только разварится полностью. Вместе с костями… Попробуй, – сказал он и сунул в котел свою мягкую руку. С ножом.
И отрезал душистого мяса. И мясо потело росой.
Раду съел его. Должно сказать, что по вкусу оно было приторно-сладким, но с малой гнильцой.
Мул оскалился. Зубы его загремели о зубы.
– А ты не дурак, – произнес он. – Когда б ты не съел, я бы тотчас тебя удавил, как положено… Ладно.
И вырвал его из котла, точно рыбу, – младенца с кричащим, испуганным ртом. Один глаз его был темно-карим. Другой – зимним, белым, невидящим.
– Бери, – буркнул мул, – и затем убирайся. Он жив, хотя мяса в нем сделалось меньше.
И Раду ушел. На руках его спал изумленный младенец. Теплый пес у пещеры лизнул ему правую ногу, а после завыл.
И они возвратились в Сучаву, по мокрой и важной весне.
Его дочь, птичья Войкица, вышла встречать их в старушечьем черном платке. А потом присмотрелась.
Сняла свой платок.
И заплакала.
Дни нанизаны ровно на нитку, один за другим. В скором мае, когда все пути беззаботные, птичьи, табор ехал на запад, в высокую старую Буду. Капризный владыка ее, обожатель шутов и поэтов, повелел обустроить турнир. Где собрать всех, способных к точеному стихоискусству, до коего он был охоч, равно как и иных развлекателей.
Что ж, цыгане явились! Их пестрые, как болтовня, полевые кибитки встали лагерем в Буде. Их смуглые песни звенели на улицах. Чопорно слушала Буда, король был премного доволен. «Вот, – так порой говорил, – мои явные, честные слуги. Соврут, украдут – но без камня за пазухой. Я знаю, чего от них ждать. – И смеялся: – Илона! А что скажешь на это?»
Королевская злая сестра пятый год пребывала вдовой. Каждый будущий день ее был отражением прошлого. Тонкий, как спица, кинжал в ее правой руке был подобен оскалу.
– Шуты… – процедила она, наблюдая цыган с расписного балкона. – Мой бессовестный братец решился меня уморить преобилием глупых. Что ж, я это припомню.
Впрочем, злилась скорей для порядку. И в сколотый день, когда каждое слово разменно, с балкона ее молчаливо слетела записка.
А Раду поднял.
«Твой Джемаль обретается в Буде. Вчера он явился ко мне с драгоценным мечом, коим прежде владел мой покойный супруг. И отдал этот меч для наследника, Михни. Цыганский поступок. Будь этот прекраснейший меч так хорош – не отдал бы. Но я кровно знаю тот меч, оттого понимаю Джемаля. Хитрец!» Так кончалась записка. Припиской: «Сейчас он у друга, Михая. Проведай обоих».
А должно сказать, тот Михай был бастардом у Влада. Так вышло, что в год превеликой войны, когда черный, как будто ненастье, султан с сокрушительным войском обрушил свой гнев на мятежную Дакию, этот искомый Михай был заранее взят