Изаура и Алваро - Бернарду Жуакин да Силва Гимарайнш

Алмейда же был воплощением молодой силы, мужественной красоты и целеустремленной энергии. Он до сих пор еще хорош собой. В черных волосах чуть заметна седина, не располнел, голубые глаза все так же ясны до того момента, когда...»

Тут донна Мария тяжело вздохнула, откинулась на спинку плетеного кресла и предалась горьким воспоминаниям.

Она до сих пор не могла понять, с какого именно момента на чистом стекле их счастья стала проявляться трещина. Сначала она заметила, что привычное коллекционное легкое вино из запасов ее отца стало все чаще заменяться у столового прибора ее мужа стаканчиком с ромом. Потом она заметила, что муж стал чаще ездить в Кампус для закупки рабов и все реже возвращаться с рабами. Да и поведение его после возвращений изменилось. Раньше он бежал к ней, едва спешившись, теперь же молча проходил к себе и показывался лишь к обеду. Все усугублялось тем, что Мария в то время ждала первенца и неважно себя чувствовала, тем более тяжело она переживала перемены в Алмейде.

Все прояснилось внезапно и самым печальным образом. Однажды вернувшийся под вечер муж едва сполз с коня. Пораженная Мария впервые осмелилась спросить, зачем он ездил в город, если не привез рабов, и почему так быстро тают в доме наличные деньги, и услышала в ответ:

— Да вот твои проклятые деньги!

При этом муж вывернул наизнанку дорожную сумку, из которой вперемешку со смятыми бумажками высыпалась колода карт и некая часть дамского туалета, которую возмущенная супруга никак не ожидала увидеть.

Внезапно от нахлынувшего горя и гнева она потеряла сознание. Та внезапная боль в сердце никогда уже не оставляла Марию, лишь временами немного затихая со вспышками надежды на лучшее. От огорченных родителей мужа она услыхала о дурной наследственности от деда по линии отца, на затухание которой все очень надеялись.

Что ей оставалось делать? Смиряться, наблюдая падение мужа, смиряться, постепенно забирая бразды правления в фазенде в слабые женские руки.

Вспомнив об Изауре, донна Мария повернулась к ней:

— Девочка моя, оставь книгу и поговори со мной.

— Да, госпожа...

— Ну вот опять. Не госпожой я хочу быть тебе, а матерью...

— О, донна Мария, в мыслях я осмеливаюсь называть вас мамой, ведь вы так добры и заботливы, но вслух... Потом, это было бы несправедливо по отношению к памяти моей настоящей мамы.

— Бедная Анна! — вздохнула донна Мария. — Что все несправедливости в сравнении с несправедливостью ее судьбы и смерти, но я еще больше опасаюсь несправедливостей в твоей судьбе, моя дорогая. Первая из них — что ты родилась рабыней. Ты, по красоте своей, добродетелям и разуму стоящая над многими госпожами, мне известными. Вторая — что ты, бедная сирота, не имеешь в жизни никакой защиты, кроме меня, старой больной женщины.

— Ах, донна Мария, о какой старости вы говорите! А с болезнями вашими мы управимся. Старая Жануария обучила меня почти всем своим премудростям. Я наберу весной особой травы, и ваше сердце будет как новое.

— Добрая Изаура, все в руках Бога! И несправедливости тоже. Третья из них — это то, что ты не можешь выйти замуж за достойного, знатного господина как рабыня. А уж кто-кто, а ты такого брака заслуживаешь. Впрочем, я знаю, как побороть несправедливости. Мне непонятно упорство дона Алмейды в отказе освободить тебя, но я знаю, как его переиграть. Он не посмеет воспротивиться моему завещанию, а я там сделаю запись о твоей свободе. Так мы убьем двух зайцев: до срока ты поживешь под моей защитой, а потом станешь свободной!

— О, донна Мария, я готова навсегда остаться рабыней, лишь бы вы жили, — воскликнула Изаура и в слезах выбежала из комнаты.

Изаура не кривила душой, признаваясь госпоже в том, что иногда называет ее матерью, но была еще одна женщина, которая частенько заменяла безвременно ушедшую Анну в жизни девочки, а потом уже девушки — заботой своих ловких рук, теплом своего тела, лакомым кусочком, умным

советом, а то и хорошим шлепком. Это была толстуха Жануария — добрый дух фазенды Фонсеки. Это она выходила в свое время бедную Марию, когда светила из Рио были бессильны помочь. Это она принимала в ту ночь белого ангелочка Изауру из медового тела Анны. Да и большинство чернокожих малышей фазенды приходило на этот свет прямо в розовые мягкие ладони Жануарии. Знающая секреты сельвы и степных трав, она была непревзойденным лекарем и немного колдуньей, насколько позволял страх перед гневом белых хозяев. Нечего сомневаться и в том, что в кухне господского дома царила тоже она — ведь не было никого толще во всем имении.

Зато мужа своего Педро, похоже, как говорили злые языки, она держала в черном теле. Не потому, что кожа его была темнее августовской ночи без луны и звезд, а потому, что он был худ ужасно, что не мешало ему всю жизнь работать за двоих, а курить за троих, по выражению острой на язык Жануарии.

В момент, когда заплаканная Изаура вбежала в их хижину, оба добрых супруга занимались своим делом: Жануария перебирала, тщательно сортируя и связывая в пучки, какие-то травки, а Педро готовил инструменты к завтрашней работе на плантации. Оба были в благостном расположении духа: Жануария, так как очень удачно осадила сегодня за столом в людской нахалку Розу, а Педро, потому что нашел, куда прячет жена бутылку с остатками рома с хозяйского стола.

Благостность выражалась в мягкости, с которой старики изредка переругивались. Так гроза, прошедшая мимо, погромыхивает вдали, никого не пугая. А поругались они, рассуждая, пора или нет открыть Изауре тайну дупла кедра, известную только им двоим. Решительный Педро считал, что самое время, а мудрая Жануария не соглашалась. Так тайна и осталась тайной к приходу Изауры.

— Что с тобой, моя девочка? — воскликнула толстуха. — Кто тебя обидел? Неужели опять дон Алмейда?

— Видел я его полчаса назад, — проворчал Педро, — он как раз ступеньки считал, наверх взбирался.

— Замолчи, старый болтун, накличешь плеть на тощую спину, да и не для слуха нашей беляночки твои выражения! Так что с тобой, Изаура?

— Ох, матушка Жануария, я плачу не от обиды, а от горя. Донна Мария вдруг заговорила о своей смерти.

— Дай Бог здоровья доброй госпоже! С чего