Изаура и Алваро - Бернардо Гимараэш
Наконец-то он чувствовал себя настоящим хозяином жизни. Он встал и подошел к зеркалу в углу кабинета. Оно отразило молодого, стройного мужчину. Лицо с правильными, немного резкими чертами лица украшали глаза, глядевшие твердо и властно, тонкие усики, готовые дрогнуть в улыбке, которая обнажила белые ровные зубы. Эта же улыбка чуть углубила две складки, опускающиеся от хищно напряженных ноздрей тонкого носа. Настоящий бразильеро! Мужчина в расцвете молодости!
«Жаль Малвину, — подумал он. — В наши лучшие дни она так любила вставать рядом со мной перед зеркалом, сравнивая нас».
Он отошел к столу и поднес к свету портрет покойной жены.
— Малвина, Малвина, — обратился он к нему. — Как мало в нашей короткой совместной жизни мог я дать тебе любви и ласки. Все, что должно было выпасть на твою долю, досталось Изауре и проклятой Розе. И что за судьба! Одну из них ты спасла ценой своей жизни, которую погубила другая.
Он вздохнул, отложив портрет, и подошел к окну. Отсюда, со второго этажа дома, хорошо были видны деревья близкого сада, гладкая поверхность реки, перерезанная ниткой парома, и ровные линии кофейных плантаций на противоположном берегу. Посмотрев на паром, Леонсио вспомнил о своей давней мечте, на воплощение которой вечно не хватало денег, — постройке собственного моста через реку. Этот проект быстро бы окупился за счет платы с проезжающих — их с освоением дальних земель становится все больше.
— Нет худа без добра, — пришла вдруг в голову Леонсио циничная мысль, — теперь, с гибелью жены, я действительно стал полновластным хозяином своей жизни. Фазенда моя. Все ее капиталы — мои. Теперь мне не нужно выпрашивать денег, отчитываться в их расходовании. Эх, жаль, что не удалось побольше урвать с этого Менендеса за Изауру. Наличные мне сейчас не помешали бы.
Когда в его мозгу вспыхнуло имя Изауры, весь ход мыслей Леонсио резко изменился. Снова он почувствовал, как неведомая властная сила отодвинула куда-то фазенду, деньги, смерть жены и заслонила все это маленькой стройной фигуркой девушки с глазами, полными боли и ненависти.
«До каких же пор она будет владеть моей больной душой? — подумал Леонсио. — Что за непобедимая страсть заставляет меня идти на унижения и преступления. И почему я не могу просто использовать грубую силу, чтоб добиться своего и избавиться от наваждения. Нет, мне почему-то нужны покорность и любовь!»
Он вспомнил недавние события, и его кулаки сжались от злости. Опять этот неугомонный Алваро на свободе. Вот уж кого тоже захватила страсть к девушке. И тюрьма, и смертельная опасность — все ему нипочем! Снова и снова он стремится сюда к Изауре, как мотылек к горящей лампе.
«Ну, ничего, — злорадно подумал Леонсио. — Если не удалось опалить его крылышки, можно прервать эти полеты по-иному — погасить лампу!»
Он представил себе огорчение соперника, узнавшего, что девушка законно принадлежит новому хозяину, которого нельзя уличить ни в каких низменных побуждениях при ее покупке.
«Уж я-то знаю, что этому Менендесу и со своей женой не управиться толком, не то что с дикой, необъезженной рабыней, — злорадно подумал он. — Иному бы я и не отдал ее — зачем мне новый соперник. А так — поработает она у него в доме, а там, глядишь, я разбогатею и выкуплю ее назад, когда все страсти улягутся».
Он, радуясь правильности принятого решения, позволил себе еще одну рюмку. Но тут его мысли снова изменили свой ход, и он представил себе, что может произойти, если страсти все же не улягутся.
«А что, если этот Алваро не успокоится и будет по-прежнему домогаться Изауры? Ведь если он сумел каким-то образом, с помощью своего доктора Жералдо, доказать незаконность моего владения ею, то незаконной окажется и моя сделка со скрягой Менендесом. Угрозой туг — только завещание моей матушки, за которым он лез сюда. Но где же оно?»
Леонсио стал вспоминать донну Марию. Его черствое сердце не дрогнуло при мысли о ней. Нет, он пытался восстановить в памяти ее привычки, поступки в тех или иных ситуациях, чтобы понять, действительно ли она могла завещать свободу своей подопечной, и если да, то куда спрятано это завещание.
«Да, могла,— подумал Леонсио.— Ведь, несмотря на все мои попытки разочаровать ее в Изауре, у нее до последнего дня сохранилось к той теплое чувство. Да и смерть матери была неслучайной, именно ее сострадательность к рабам послужила причиной рокового приступа, — вспомнил он день гибели Педро.— Попробовать допросить старую Жануарию еще раз? Нет, пожалуй, бесполезно. Жаль, нет чертовки Розы, мы бы с ней в четыре руки все здесь перерыли и нашли».
Снова вернувшись к воспоминаниям о матери, он вдруг мысленно увидел картину из своего детства, когда она показывала ему реликвию ее семьи — орден отца. Помнится, он тогда хотел заметить, где она хранит это любопытное сокровище, и проследил за матерью. Но ему не удалось это. Когда она скрылась в своей комнате, он приоткрыл дверь и увидел только, что мать зашла за ширму у кровати с сундучком в руках, а вышла — без него. Сколько он потом ни рылся в небольшом шкафчике за ширмой — так ничего и не нашел. Это забылось за другими событиями детства и вдруг сейчас живо всплыло в его памяти.
«Так, а что же там еще есть, за этой ширмой?»
Дело в том, что он ничего не менял в комнате матери, не столько чтоб сохранить ее обстановку, сколько из-за ненадобности этой небольшой, светлой спаленки. Он вскочил и направился туда, чувствуя, что разгадка ее тайника по- сильна для его взрослого теперь ума.
Все в комнате было почти таким, как тогда в детстве. И кровать, и ширма, и шкафчик за ней, и небольшая картина на стене, изображающая сюжет из Библии.
«Картина?.. Картина! — понял Леонсио. — Вот где может быть тайник!»
Действительно, ведь в последнее время стало модным прятать за картинами даже сейфы. Он подошел к картине и снял ее со стены. За ней и вправду оказалась дверца, прикрывающая нишу в стене. Замок, ключа от которого он в нетерпении не стал искать, легко поддался нажиму карманного ножа. За дверцей оказалось углубление, в котором на пачке бумаг Леонсио увидел заветный сундучок из детства. Перенеся его на кровать, он судорожно начал перебирать бумаги.
Прежде