Горькая рябина - Василий Дмитриевич Оглоблин

– Да, отец Василий, нам надо срочно обвенчаться.

– Понимаю, понимаю. Жар молодости. Огненная страсть. Кто же наша невеста?

– Девушка. Девятнадцать лет. Хороших родителей. Верующая христианка. Желает только обвенчаться.

– Благородно, благородно. А вы – христианин?

– Да, христианин. Но католик.

Отец Василий Задумался. Его густые черные брови стянулись к переносью, в глазах заметались искорки.

– Это, господин офицер, осложняет дело. Донесется до благочинного, а паче хуже того до епископа, я могу лишиться не только прихода, но и сана.

– А мы все свершим тайно, неприметно, темной ночкой.

– Тайно от кого? От людей? А Бог-то все равно все узнает, от Бога-то не спрячешься.

– Отец Василий, Бог-то для всех один – Иисус Христос.

– Да, но догмы церкви, каноны. Когда вы хотели бы обвенчаться?

– До конца этого года. Можно тридцать первого декабря.

– В новогоднюю ночь?

– Да. Нас будет всего четыре человека, я, невеста и шаферы, от меня мой друг майор Отто фон Ленц, а от нее – ее школьная подруга. Приедем на одной машине, вон на той, на которой приехал я.

– Глафира, душечка, так и с голоду помереть можно.

– Пять минут, батюшка, пять минут, яичница дожаривается.

Вилли измерил взглядом с ног до головы матушку Глафиру, не была она похожа на попадью. В его представлении попадья должна быть, породистой, породной, румяная, белолицая, с тройным подбородком как купчихи у Кустодиева, а эта была щуплая, низенькая ростом как девочка-подросток, с голубенькими глазками, впалыми щечками, маленьким ротиком и губками сердечком. Движения ее были быстрыми и бесшумными, голосок тоненьким, рвущимся. И Вилли представилось как огромный отец Василий, усадив ее на ладонь своей широкой волосатой руки, носит ее, должно быть, как ребенка. С попадьи Вилли перевел взгляд на стол, накрытый белоснежной скатертью, на нем уже свечу поставить было некуда: красные как кровь мочение помидоры, соленые огурчики-корнешоны соседствовали с нарезанным крупными ломтями окороком, домашней колбасой, жареной курицей, селедочкой, балычком. И чего на столе только не было, весь был заставлен закусками и яствами.

"Недурно живет батюшка, – подумал Вилли, – хотя весь доход только от покойников, недурно по военному времени."

А батюшка думал. Волчьи глаза его постепенно теплели и веселели.

– Говорите, под новый год, тридцать первого декабря?

– Да, лучше бы тридцать первого.

– Часов в семь вечера?

– Да, лучше бы часов в шесть, чтобы мы к наступлению нового года были уже дома.

– Борзо, борзо. Все будут уже по хатам сидеть, новый год встречать, а мы той порой и совершим обряд венчания?

– Да.

– Православную обвенчаем с католиком?

– Да.

– Ладно. Возьму грех на душу. Только грех-то будет дороже стоить, – и опять в глазах сверкнули колючие искры, – обвенчаем по повышенному тарифу, так сказать.

– Об этом и говорить не будем, сколько скажете, столько и получите в любой валюте, пожелаете русскими рублями – пожалуйста, пожелаете немецкими марками – извольте марками.

– Желательно вашими марками.

– Да, наши деньги надежнее.

– В церкви только холодно. Дровишек бы раздобыть.

– Пришлю и дровишек. Машину.

– Век буду Бога молить за милость такую. Душечка, пора бы уже и перекусить. И если можно, то для верности и задаточек бы. Дело необычное. Для меня опасное.

– Сколько?

– Сколько пожелаете.

Вилли достал бумажник, положил перед попом пять сторублевок.

– Благородного человека сразу видно, – засверкали у батюшки глаза, не даром же и "фон", это по-нашему, по-старому князь или граф, наше сиятельство. Благодарствую, ваше сиятельство, все в лучшем виде обкрутим, и комар носа не подточит.

– Прошу к столу, – низко поклонилась попадья.

– Прошу, ваше сиятельство, отведать пищи нашей скромной, – и повернувшись к киоту с иконами, прошептал скороговоркой:

– Очи всех на тя, Господи, уповают, и ты даеши им пищу во благовремении…

Размашисто перекрестился и сел за стол, так, что стул под ним сильно скрипнул.

– Может быть, ваше сиятельство, для начала старокиевской вкусим? Превосходная водка.

– Я не очень большой любитель выпивать и толку в водках совсем не знаю.

– Так, так. Стало-быть вкусим старки. Целебное питиё. Не даром же перед вкушением говорят: будем здоровы.

Он налил в две пузатых рюмки из отпотевшей бутылки старки.

– Ваше здоровье, ваше сиятельство.

– А матушке Глафире?

– Матушка не принимает.

Выпили и принялись за еду.

– Вы, отец Василий, жаловались мне на свою бедность, на плохой доход, а по столу-то не видно, – усмехнулся Вилли, – стол-то у вас боярский.

– Все сам, все сам, вот этими руками. Ленивая рука делает бедным, а рука прилежных обогащает. И коровку содержу и свинок, и птичку разную, индоки, курочки, гуси. Пасеку содержу. Все сам, все сам. Стведайте курочки жареной, матушка у меня мастерица и пожарить, и испечь. Тружусь, ваше сиятельство, тружусь, не только знаю молитвы святые, тропары, кондакикосы, акафисты и псалмы, но знаком и с косой, лопатой, вилами и с землей-матушкой. Тружусь. А трудящийся достоен пропитания.

Все это отец Василии изрек в промежутках между хрустом косточек на его крепких зубах, громким жеванием балычка, высасыванием помидора и вкушением других яств.

От второй рюмки Вилли наотрез отказался.

– Обижаете, ваше сиятельство.

– Не могу, батюшка, у меня еще дорога не близкая, а шофера я не взял, лишний свидетель, сам за рулем.

Отец Василий поморщился, но делать было нечего, хлопнул один и рюмку, и другую, и третью и с отменным аппетитом ел все, что было на столе, Вилли не успевал следить, как опустошались тарелки, мисочки, блюда. Наконец, заметив, что гость уже ничего не ест, а беспокойно поглядывает на окна, где сгущались сумерки, отец Василий, опять скрипнув стулом, поднялся, повернулся лицом к иконам и помолился после вкушения пищи.

– Благодарю Тя, Христе Боже наш, яко насытил еси нас земных твоих благ Прииди к нам и спаси нас.

Отвесил, крестясь, поклон, погладил себя по животу и обратился к Вилли.

– Ну теперь, ваше сиятельство, счастливого вам, пути до конца года. До побачення, як тут кажуть.

И проводил гостя.

– Слава тебе, Господи, а я-то думал… Пуганая ворона и куста боится.

"Мне кажется, что, батюшка-то фальшивый какой-то, жаден больно и злой, а злоба никогда не была созидательным началом, которое он призван внушать и нести своей пастве, и совесть у него нечистая, глаза волчьи бегают. Хоть и сыплет он афоризмами из Библии, а, похоже, не читал