Горькая рябина - Василий Дмитриевич Оглоблин

– Бог его знает, что с ней деется? Да ты спи, щебетунья, скоро уже утро.

– Ох, буду спать.

И шепот утих.

И лишь в комнате Вилли не спали. Там во всей своей прелести и неповторимости произошло слияние двух любящих сердец, безумное сплетение рук, безумные поцелуи и все, что для всех остается тайной первой брачной ночи. Марина почувствовала невыразимо сладкое, пронзающее все ее существо наслаждение и, изомлев, стонала в изнеможении

– Милый, родной, единственный…

А по земле в огне и грохоте, в крови, грязи и страданиях, в безумной жажде разрушения и уничтожения, в муках миллионов и миллионов людей, в голоде и холоде уже шагал тысяча девятьсот сорок второй год, единственный счастливый год для Марины и немецкого офицера Вилли фон Вайса. Но этого пока никто не ведал.

Николай Радченко в эту новогоднюю ночь исчез бесследно, как будто сквозь землю провалился.

В первый день нового года Вилли принес вечером еще одну весть: в новогоднюю ночь застрелился комендант Хорольского лагеря военнопленных полковник Курт Шольц.

– Я знал полковника еще до войны, – рассказывал Вилли, – потомственный военный, кавалер двух железных крестов и рыцарского креста – высшей награды рейха. Это был истинный рыцарь, человек исключительной храбрости и высокой чести. Но из него пытались сделать палача. Говорят, что на столе его кабинета вместо предсмертной записки лежала большая фотография повешенного в лагере сибирского парня. На эту фотографию упала его простреленная голова. Еще рассказывает его денщик Франс, полковник вечерами разговаривал с фотографией, расспрашивал о какой-то Слюдянке и о том, как надо спать в снегу. И хохотал. Палача из полковника Шольца не сделали.

XIX

Со счастливой новогодней ночи жизнь Марины можно было сравнить с плавным спокойным течением голубоватых вод чарующей и поэтичной полтавской реки Ворсклы. Не скованная бело-глиняными горами и каменными утесами, а обрамленная бархатистыми травяными берегами с изумрудной зеленью склоненных над ее тихими прохладными водами плакучих ив, бересклетов и черемухи, не встречая на всем пути ни каменистых отрогов, ни бурлящих и пенистых перекатов, ни седых исполинских валунов преграждающих путь к рекам правобережья Роси, Тясмину и Гнилому Тикичу свободно и плавно несет она свои воды в Днепр-Славутич как любимая сестра старшего брата, чтобы преклонить свою голову к его могучей богатырской груди и слиться с его синими, стремительно спешащими к морю волнами.

На ранней-ранней зорьке, когда начинает куриться над ней белесый туман, будит ее дремлющие, еще убаюканные сном воды соловьиная трель и множество разноголосых птичьих голосов, встряхивает она с себя сон. И весь божий день, обласканная горячими лучами юкного солнца, шаловливым шелковистым ветерком, доносившим до нее ароматы степного разноцветья и разнотравья, легко и свободно дышет она, не зная ни устали, ни смятения, ни печали. А спрячется за далекими курганами утомившееся за долгий день солнце, обласкав ее грудь прощальными косыми лучами, вновь засыпает она, убаюканная нежными руладами соловьев и таиной степной ночи, пропахшей нехворошью, полынью и чебрецом. И так день за днем, день за днем.

Еще Маринино счастье можно сравнить с тем блаженством, какое испытывает она, нежась на белом горячем песке на берегу Хорола, окруженная вниманием и нежностью супруга и разноголосым пением птиц. Чисты и тело, и душа, спокойно и ровно бьется сердце, и нега убаюкивающе ласкает, ласкает. И нет ни дум, ни желаний, ни раскаивания, ни сожалений. Ничего нет. Только блаженство. В таком состоянии была Марина после новогодней ночи. Просыпается утром с чувством полного-полного, спирающего дыхание счастья. И засыпает вечером, положив голову с распущенными волосама на плечо Васи, Вилли и накручивая на пальчик его мягкие льняные волосы, совершенно, безгранично счастливой.

И лишь иногда, сидя днем у окна, устремив взор в глубину улицы, туда, где был он, испытывала она укоры совести, смущения и стыда за свое чрезмерное счастье, когда миллионы и миллионы людей на всей земле глубоко несчастны, переносят нечеловеческие страдания и лишения, умирают от голода, холода, чудовишных разрушений, обстрелов, пожаров, бомбардировок, от всех неисчислимых бед, которые несет с собою война. И. тогда надоедливы, червячок точит ее сознание и пиявки впиваются в сердце и сосут, сосут.

И еще Марину сильно смутило и заронило в душу тайный страх внезапное исчезновение Николая Радченко. Она понимала, что из друга детства и юности она для Николая стала смертельным врагом и что когда-нибудь ей придется с ним встретиться, и от этой встречи она не ждала ничего утешительного.

Вилли был трогательно внимателен к ней и романтически нежен. Он покорно и беспрекословно исполнял любое ее желание, любой каприз, хотя капризной она не была и желания ее были самыми скромными. Она попросила свозить ее в Богодуховку, уверяя его, что очень соскучилась по матушке Глафире. Это очень удивило Вилли, но он свозил ее в Богодуховку, и они пробыли у отца Василия полдня к несказанной радости матушки.

Вести с театра военных действий до тихого Хорола доносились тревожные и противоречивые. Всем ясно было одно: блицкриг для фашистской Германии закончился полным провалом. Война вступала в новую решающую фазу.

XX

Невысокая ростом, но шустрая и скорая на ногу кареглазая и чернобровая молодица Оксана, с иссиня-черными как воронье крыло волосами вынимала из печи последние пышные и высокие паляницы, когда в хату ввалились трое молодых хлопцев, одетых в добротные кожухи, валенки и бараньи шапки с немецкими атоматами в руках. На плечах, и шапках вошедших, лежал толстый слой снега, а усы и жидкие еще бороденки закуржевели.

– Добрый вечер, Ксаночко!

– Добрый вечер, лесные волки. Снег-то отряхнули бы с себя, а то калюж у хати понаробите. Явились?

– А як же, явились, бо хлибным духом ак у лиси за версту пахнет. Сидайте вечеряты горячими паляницами.

– А чарочку пиднесешь? Бо замерзли дюже, такая хуртовина, такая завирюха.

– И чарочка будэ.

– Оце гарно. Выгнала?

– Выгнала. Аж десять литрив. Сулея в хлеву стоит, соломой притрушенная. Заберите, Бога ради, а то полицай Федько чуть не кожен день приходит, принюхивается, нэма ли у Оксаны горилочного духу. А нос у него чуткий як у собаки.

– Дулю ему, а не горилку.

– Говорит – Ксаночка, ты гарна молодыця, но як оммануешь мене, що горилки у тебе немае, дуришь, то вздую.

– Мы его скорише вздуем.

– Насторож у хаты есть хто?

– А як же, часовой на посту.

– Давайте швыденько. Долго не разгуливайтесь.

Этот разговор происходил ранним январским вечером в крайней хате при въезде в большое приднепровское