Любовь и годы. Вдали от Родины - Марина Марковна Павловская
Вспомнилось детство. Непоседливый и озорной мальчишка, брат был зачинщиком всех их игр и вечно придумывал какие-нибудь шалости. Когда его ругали, маленькая Лилька всегда заступалась за брата. Смелый, никогда не унывающий Алешка был ее кумиром. Она ходила за ним по всей Петроградской, знала всех его друзей и врагов, мазала йодом ободранные коленки…
Позже, в юношеские годы, детская привязанность уступила место трогательной дружбе. Алексей учился в «мореходке», с тайной гордостью знакомил с младшей сестрой друзей, будущих моряков и приглашал ее с подругами на свои танцевальные вечера.
Линда вспомнила Сергея. Его тоже нет. Нет этого спокойного серьезного юноши, когда-то робко целовавшего ее. Она знала почти весь экипаж линкора. Радист Саша Рудаков, богатырь и весельчак… Он был уже женат, и Лиля знала его жену Верочку, почти девочку, юную и восторженную. Капитан Иван Николаевич Серов, пожилой опытный моряк… Все они погибли.
Линда вновь и вновь представляла себе страшную картину: тонущий линкор в неравном бою… пожар, взрывы, крики, кипящая балтийская вода… И истребители расстреливают пытавшихся спастись людей. Так вот почему ей было так тревожно на пароходе, вот почему так надрывно плакали чайки! Ведь она проплывала над могилой друзей-моряков.
Линда нервно ходила по квартире, ничего не видя перед собой, не замечая времени. Вот и первая смерть. Мамочка… папа. Им тяжелее всех, ведь они пережили гибель сына и ничего не знают о пропавшей дочери в оккупированной Белоруссии… И живы ли мама и бабушка? В Ленинграде голод, обстрелы, бомбежки…
- За что? За что мне выпала такая судьба? – шептала Линда.- Почему я здесь? Почему я не на фронте? Я бы делала нужное дело, перевязывала бы наших солдат или стреляла бы… Ведь я умею стрелять. Я убивала бы их всех до единого. Всех! Алешка, я отомстила бы за тебя!
Всю ночь она металась по квартире, не зная, куда себя деть. Казалось, она надломилась вся и нет силы выпрямиться, обрести душевный покой. И она знала уже, что покоя не будет, и что эта смерть станет ее первым горем.
« Зачем я здесь? – спрашивала она сама себя.- Кому я нужна в чужой стране? Кто я? Немка с чужими документами… Наши русские люди воюют, не жалея жизней. Кто не воюет, тот работает, не покладая рук. А я? Как я могу улыбаться и танцевать? Ведь я могла бы вместе со всеми защищать Ленинград, работать в госпитале. Ведь я комсомолка. И я могла бы совершить подвиг и умереть за Родину…»
Она опустилась на шелковое покрывало широкой кровати. И вдруг слезы, стоявшие в горле, хлынули у нее из глаз. Она повалилась лицом в подушку и протяжно завыла. Завыла по-бабьи, по-русски, как плачут простые русские женщины, оплакивая родного человека.
Она плакала и не знала, что ждет ее самое впереди, слезы или радость, счастье или бесчестье. Она рыдала, уткнувшись в подушку, и не было рядом человека, который утешил бы ее в горе, кто дружески сжал бы вздрагивающие в рыданиях плечи, кому выплакала она свою беду. Генрих был далеко, тысяча километров разделяла их. И Пауль…
А Пауль в это время, задыхаясь в шальном безумии, жадно целовал плечи Сюзанны.
10.
Три дня Линда провела дома, никуда не выходя. Она бесцельно ходила по комнатам, одинокая и отрешенная от всего, чувствуя себя самой несчастной на свете. Заходила убраться и приготовить обед Тереза. Артур Зиберт справлялся о ее самочувствии и приглашал погулять. Девушка сказалась больной. Почему-то она ждала Пауля, думала, что он непременно должен зайти или позвонить. Но его не было.
В полной апатии ко всему она бродила по квартире, закутав плечи теплым шарфом. Вечером она растапливала камин и сидела у огня. Что только не передумала девушка за эти долгие одинокие часы! Ей вспоминались белые ночи, спортивные праздники на стадионе, яхты в Финском заливе… И еще вспоминался человек, которые за последние месяцы стал родным и близким и который спас ей жизнь. Генрих… Как хотелось, чтобы он был рядом, взял за руки, взглянул в глаза, сказал бы: « Не плачь, девочка».
« А ведь моя жизнь висела на волоске,- подумала Линда.- Я бы сгинула там, если бы не Генрих. Надо жить! Назло всему надо жить! Я должна еще увидеть мамочку и папу. И обнять Генриха… хотя бы раз.»
На четвертый день, в субботу, неожиданно позвонила Сюзанна, велела ей собираться в Оперу и сказала, что они заедут к ней к шести часам.
Линда долго колебалась, наконец, решила ехать. Королевская Опера понравилась девушке, хотя она с ревнивым чувством отметила, что ленинградские театры ничуть не хуже. Вчетвером они занимали одну из лож бенуара.
- Как вы себя чувствуете, фройлейн Линда? – спросил Зиберт при встрече.
- Спасибо, Артур, все в порядке,- ответила девушка.
Пауль, осунувшийся, усталый, сидел позади Сюзанны. Она выглядела, как всегда, эффектно в пурпурном платье с черной бархатной накидкой на плечах и черных перчатках. И Линда, в черном длинном платье, с жемчугом на шее была необычайно мила. Пауль невольно задержал на ней взгляд. Девушка показалась ему грустной и словно чем-то озабоченной.
Во время действия Дитрих наклонился к другу.
- Ты куда-нибудь возил Линду? – шепотом спросил он.
Зиберт коротко объяснил, что она была нездорова. Пауль еще раз взглянул на Линду. Она сидела, чуть повернув красивую голову, положив руку на барьер. Жемчужинки вспыхивали в ее маленьких ушках.
Пауль почувствовал что-то вроде угрызений совести. Он потер пальцами виски. Черт возьми, эти три ночи у Сюзанны совсем вымотали его. Что думает о нем Линда…
В антракте они вышли в фойе. К Сюзане кто-то подошел, Зиберт тоже встретил знакомых. Пауль и Линда остались вдвоем. Он предложил ей руку и увел в другой зал.
- Вас можно поздравить? – чуть насмешливо спросила она.- Вы имеете успех у женщин.
- Ах, Линда, о чем вы! – смутился Пауль.- А вы сердитесь?
- С чего вы взяли? Это ваше личное дело.
- Простите меня. Все глупо, конечно… Ерунда, ничего серьезного.
- Вы любили когда-нибудь? – спросила Линда.
- Не знаю. Наверное, нет. Во всяком случае, я никогда не грустил из-за женщины. Вы презираете меня?
- Мне жаль вас, Пауль.
Раздался звонок. Офицер не