Пленница дворцовых тайн, или как объявить шах фаворитам престола - Есения Серафим
Глава 18. Пусть вечно длится ночь
Мартовская стужа хлестала по лицу колючим, пропитанным серой ветром, но Рита этой лагерной сырости почти не чувствовала. Алкогольный кураж от шести чарок мутной полковой сивухи закрутил её сознание в бешенный вихрь. Ноги в высоких кожаных ботфортах окончательно обмякли, перед глазами плыли и шатались тёмные силуэты бревенчатых изб, а земля уходила из-под ног, как бы бредово это не звучало в состоянии, когда ноги вообще не касались земли. Ей было море по колено. Разум её полностью капитулировал перед дикой, шальной свободой, которую хрупкое тело Марии Кантемир выплюнуло наружу.
Иван Долгоруков шёл к её избе размашистым, яростным шагом. Он железной хваткой сжал её поперёк тела, прижимая её бёдра в пажеских кюлотах к своему широкому преображенскому плечу. Парень тяжело, рвано дышал от гнева и подкатившего к самому горлу желания. Каблуки его сапог звучно впечатывались в грязное лагерное месиво.
Рита же, безвольно повиснув на его плече, ничуть не испугалась его ярости. Напротив, её накрыла волна безумного, весёлого озорства. Она пьяно, заливисто рассмеялась в его гвардейскую спину и со всей дури, смачно, с размаху шлёпнула Ивана ладонями по его обтянутому сукном заду.
— Ну же, Ослик! Быстрее вези свою ведьму! — задорно выкрикнула она на весь пустой плац и, пьяно икая, запела новую балладу «Короля и Шута», безбожно колотя ладошками по его бёдрам в такт своим шальным мыслям.
— «С прекрасной дамой граф разгуливал по парку… — Рита в такт песенному мотиву продолжала шлёпать парня по его ягодицам, упиваясь безнаказанностью и весёлостью момента. — …девица графа очень нежно обнимала-а!»
Иван от этих бесстыдных шлепков и её залихватскоого уличного пения судорожно перехватил ртом воздух, его пальцы в замшевой перчатке впились в её ноги ещё яростнее, а желваки на бледных щеках заходили ходуном. Он лишь сильнее сжал зубы, прибавляя шагу и силясь укрыть её от редких часовых. А Рита продолжала орать куплеты на весь мартовский тракт, наслаждаясь собственным хриплым голосом.
— «Какая ночь, мой милый граф, луна так ярко светит… — Рита уже не шлёпала его, а с каким-то упоением оглаживала ладонями и прижималась щекой к его спине. — Навеки вашей стать мечтаю я, и в этот час пускай моя любовь коснётся вас!»
Её тугая тёмная коса растрепалась, прядями лезла Ивану под мышки, обдавая его душным, сводящим с ума ароматом сушёной мяты. Парень спотыкался о кочки, сердце его билось в рваном, сумасшедшем ритме, а в голове полыхал пожар той далёкой утренней встречи, когда он на коленях клялся перед ней, о той горячей нежной ночи, когда он получил доступ к её телу.
— «… к твоим ногам, любовь моя, сложу я все богатства!» — Рита снова сочно шлёпнула его по бедру, лихо закручивая мотив припева. — «Моей ты станешь госпожой, тебе я вечность подарю…»
Наконец Долгоруков с размаху пнул ногой тяжёлую дубовую дверь её светлицы. Створка со скрипом распахнулась, и они влетели в полутёмное, пахнущее сухими дровами и воском тепло комнаты. Иван занёс её внутрь, круто повернулся и спиной с грохотом захлопнул дверь, отрезая их от всего Преображенского полка, от великого князя Петра и от Сербана, который остался в штабе.
Парень одним резким движением поставил её на ноги посреди комнаты, у края кушетки. Риту повело в сторону, голова кружилась, но она цепко ухватилась пальцами за лацканы его походного кафтана, удерживая равновесие, и прямо в этот миг выдала финальный аккорд песни, выдыхая строчки ему в лицо.
— «Кровь закипает в сердце!.. Я смогу тебе помочь!..
— Сможешь ли?.. — глухо, со страшным юношеским надрывом выдавил Иван, перебивая её пение.
Его голос сорвался на сухой, обжигающий хрип. Он замер в полумраке светлицы, тяжело и часто дыша в её пахнущие венгерским вином губы. В его голубых глазах горело такое безумное, дикое отчаяние и ожигающее желание, что Рита мгновенно задохнулась от этой близости. Фаворит, выгоревший дотла ещё совсем недавно, сейчас смотрел на свою богиню, и вся его гвардейская выправка, вся маска напускного оледенения разлетелись в щепки.
— Да... — сорванным шёпотом отозвалась Рита, полностью теряя контроль над своим телом.
И она сама, первая порывисто потянулась вперёд и поцеловала его.
В ту же секунду тормоза сорвались с петель. Страсти в тёмной каморке закипели с такой неостановимой, первобытной силой, что маховик их тайного союза превратился в бушующее пекло. Их самый первый раз на пуховиках Ритиной постели во дворце был трепетным, робким и нежным, полным его осторожного шёпота. Но сейчас, стоило им в безумном порыве упасть на узкую лагерную кушетку, как от прежней нежности не осталось и следа. Иван утробно, дико зарычал, теряя последние крупицы самообладания под воздействием её хмельного куража.
— Ты ведьма! — исступлённо, с яростным восхищением воскликнул он, впиваясь губами в её шею и до багровых отметин кусая Риту прямо за ключицу. — Ведьма яростная, Машка! Что ты со мной творишь?!
Парень действовал как изголодавшийся хищник. Судорожными, рваными движениями, нещадно с мясом выдирая пуговицы и завязки, он принялся стягивать с неё плотные кюлоты Антиоха. Рита не отставала, её пальцы яростно рвали ворот его походного кафтана, сукно с треском поддавалось под её ногтями, а шпоры его гвардейских ботфортов с грохотом бились о деревянные доски пола. В какой-то миг его собственные кюлоты тоже были сорваны и отброшены в темноту каморки. Иван задыхался, полностью размещаясь между её раздвинутых ног и прижимая её рваные нижние юбки к матрасу.
В комнате бушевало настоящее пламя, выжигающее дотла законы Галантного века. Иван, содрогаясь всем телом, жадно выцеловывал её грудь, оставляя влажные следы на коже, и яростно, до сладкого девичьего писка покусывал её соски, доводя Риту до исступления. Его горячая, тяжёлая ладонь уверенно прошлась ниже, протискиваясь сквозь складки сорочек прямо между её ног. Парень буквально утопал в её горячей, призывной влаге. Иван рвано, часто дышал, и его пальцы принялись кружащим, неостановимым движением выводить быстрые круги на её клиторе.
Светлицу мгновенно заполнили громкие стоны, сорванные крики и яркое, бьющее через край пламя. Рита выгибалась в его руках всем телом, впиваясь ногтями в его лопатки через разорванную исподнюю рубаху, теряя остатки разума от этой сокрушительной лавины удовольствия. Кожа горела вопреки мартовскому сквозняку из окна.
Иван вошёл в неё мощным,