Горькая рябина - Василий Дмитриевич Оглоблин
Марина тяжело вздохнула.
–Я? Нет, нет, я ни о чем не сожалею. Мой муж Вилли не был фашистом. Он никому не причинил зла. Пока не взяли на фронт он служил в орсткомендатуре переводчиком, образованный человек был, молодой ученый филолог, чисто говорил по русски. Я любила и люблю его.
– Вы сказали "был", что его уже нет?
– Нет. Его убили в декабре прошлого года.
– Вы сказали муж? Вы обмолвились?
– Нет, не обмолвилась. Он был моим мужем. Мы были обвенчани в церкви. У матери остался его сын.
– Большой?
В октябре исполнится два года.
– Вам, Мариночка, легче. Вы не считаете себя виновной. Хотя бы морально. Но они, они…
– Опять разговорчики, – буркнул сержант, – не положено.
– Мы же шёпотом.
– И шепотом запрещено.
Подходили к железнодорожной станции. Огромное здание взорванного фашистами депо (об этом Марине рассказала тоже Софья Андреевна уже в вагоне) вместе с согнанными в него железнодорожниками, отказавшимися ехать в Германию спустя почти полгода еще чадило удушливым смрадом горелого железа, жженого кирпича и тлетворним духом смерти и разрушения.
Состав пассажирского поезда Полтава-Москва стоял на первом пути. На платформе толпились пассажиры. Они быстро и как-то виновато расступились, давая дорогу четырем женщинам, за которыми шли два конвоира с винтовками наперевес; качали горестно головами, бросали вслед.
– Немецкие шпионки…
– Какие там шпионки? Шлюхи немецкие.
– И таке балакають. Хиба це шлюхи, бо одна даже и у шляпи.
– Ха-ха-ха, а плюхи и бандюги все в шляпах.
– А молодесеньки яки и яки гарни, мов писанки.
– А на тебя вот немец и не кинулся бы на обезьяну.
– Тьфу на тебя, пранцеватый. Хай тоби очи пенькнуть.
– То-тю, скаженна, не жинка, а видьма…
Любят полтавчане побалакать и пожартовать. Злые и шутливые реплики еще летели вслед женщинам, пока не потерялись в людском гомоне. Часы на изрешеченном осколками здании вокзала показывали без четверти семь. До отхода поезда оставалось еще полчаса. посадки еще не было. Сержант постучал прикладом в дверь тамбура третьего вагона. В окно выглянула пожилая проводница, открыла дверь, впустила.
– Вот, девочки, занимайте второе купе, а вы, солдатики, размещайтесь рядом, в третьем, так начальник распорядился.
– Все верно. Тащите белье.
– Зараз, зараз.
Женщины, озираясь, вошли гуськом в купе, как по команде сели по двое на нижние полки.
– Ну что ж, давайте знакомиться, Ольга из Опошни.
– Софья Андреевна, из Полтавы. Местная.
– Галина из Кобеляк.
– Марина из Хорола.
– Начинаются дни золотые, – густым грудным голосом пропела Ольга слова из известной блатной песенки, – куда нас, девочки?
– Известно куда. Видела табличку на вагонах Полтава-Москва. В столицу едем, в Москву за песнями.
– Мне дядько Грицько, надзиратель еще дома сказал по секрету, что повезут нас в Москву в Бутырский замок, – сказала Марина и смутилась.
Все захохотали.
– Мариночка, что уже домом стал тот сырой и холодный бетонный склеп?
– Привыкать надо, девочки; привыкать, еще и не такое увидим и может быть и в самом деле те одиночки полтавские покажутся домом, – сказала Софья Андреевна и все притихли.
Пока стелили постели Софья Андреевна и Марина на нижних полках, а Галина и Ольга на верхних, в нагон хлынули пассажиры, поднялся разноголосый гвалт, гомон, смех, стук нижних полок, топанье ног по коридору. Поезд тронулся. Проплыли грязно-бурые станционные здания, корпуса цехов каких-то заводов, кособокие припавшие к земле хатенки пригорода, окруженные проткнувшими небо тонкими пирамидами раин и распахнулись залитые щедрым весенним солнцем неоглядные дали.
Марина подсела к окну и не слушая пустую болтовню подружек по несчастью всматривалась в пропливающие мимо картины. А за окном, овеянная тихой печалью и скорбью простирались родная земля, искалеченная и изуродованная войной, словно по ней только-только проскакала с гиком и воем дикая свирелая конница Чингисхана. Нежным лиризмом и неувядаемой даже в войну красотой дышали залитые вешним половодьем луга и поля с затопленными одинокими строениями, строем шагающими по обочинам дорог ветлами и бересклетами, с ветряками на пригорках, с далекими сверкающими золотом куполов храмами. И от всех этих залитых талой водой творений человеческих рук, рощиц, перелесков, одиноких дубов и зеркальной глади исходило серебряное сияние, а редкие островки тающего по отножинам глубоких оврагов снега светились нежно-перламутровым светом. И от всех этих картин в душу Марины пахнуло тихой и мирной, бесхитростной человеческой жизнью на прекрасной и мудрой, невыразимо доброй земле, по чьей-то злой воле, ввергнутой в хаос мук и страданий, смерти и разрушения, где естественная извечная любовь человека к человеку стала преступлением.
Глава
VII
В предвечерье, когда огромное раскаленное солнце начало опускаться за гривку далекого леса, брызнув на землю снопы золотистых лучей, бойкая хохотушка Галина из Кобеляк, долго сидевшая задумавшись у окна, вдруг сорвалась и постучала в дверь. Часовой приоткрыл.
– Чаво надоть?
– Гражданин начальник, разрешите обратиться?
– Чаво надоть вспрашиваю. Да не строй, не строй свои масленые глазки. Не купишь.
– Ту, какой злой. Разрешите нам посумерничать.
– Это ково такое – посумерничать?
– Разрешите песню спеть, грусть-тоску развеять.
– Х-м-м, песню. Чай можно. Только не шибко громко. Вона сколь в вагоне люду.
– Спасибочки. Мы не громко. Девочки, давайте споем. Разрешил.
– Давайте, – согласилась Софья Андреевна, – развеем горе веревочкой. Люблю нашу горемычную "Цвите терен".
– Лучше "Тонкую рябину". Это теперь наша песня, – посоветовала Марина и с болью вспомнила как пел ее Вилли в ту золотую пору их короткого счастья.
– Эх, горлышко бы сейчас промочить коньячком армянским, голос серебром бы полялся, – устремив свои блестящие карие глаза на Софью Андреевну, мечтательно пропела Ольга, зевнув, – у нас в ресторане бывало… Ах, да что вспоминать. Тошно.
Ольга выделялась среди подруг. Была она високого роста, пышнотелая и грудастая, смуглолицая и чернобровая, лет двадцати трех – пяти. До войны работала заведующей залом в опошнянском ресторане – типичный представитель самого низшего пласта развращенной советским образом жизни торговой мафии, давно утратившей предствление о совести, честности, порядочности и уважения человека, аморальной, жуликоватой и нахальной.
– Тошно мне, девочки, тошно. Давайте споем.
И запела высоким контральто.
Что стоишь, качаясь,
Тонкая рябина,
Голову склоняешь
До самого тына.
Все подхватили сочными грудными голосами. У Софьи Андреевны оказался звучный колоратурный сопрано.
И полилась в вечернюю тишь, заглушая перестуки колес народная песня о погубленной женской любви, о горькой женской долюшке быть вечно одинокой вдали от любимого, о