Виктория Холт - Алая мантия

Доминго охотно согласился, и вскоре братья шагали по саду, наполненному ароматом цветов.

– По-моему, я пришелся не по душе твоей жене, – сказал Доминго. – Что я сделал, чтобы ей не понравиться?

– Дело не в тебе, а в твоей одежде. Должен сказать тебе всю правду как члену семьи. Жюли – гугенотка. За все годы, проведенные в нашем доме, она так и не приняла нашу веру.

– Но это очень серьезное дело. Гугенотка живет в нашем доме!

– А что, по-твоему, я должен был сделать, Доминго? Выдать ее инквизиции? Она вела себя очень осмотрительно – и мы все тоже. Мы никогда не ходим в часовню вместе – значит, никто не может утверждать, что она туда не ходит. Конечно, приходится вести себя осторожно.

– Ты говоришь об этом как о каком-то пустячном неудобстве. Эта женщина – еретичка! А с теми, кто укрывает под своей крышей еретиков, могут произойти ужасные вещи.

– А с теми, кто на них женится?

– Почему ты женился на этой женщине, Бласко?

– Потому что у нее не осталось ни дома, ни друзей, а на моих глазах погиб ее брат.

– Странная причина для брака.

– Не такая уж странная. Ее брат упрекал меня перед смертью. Эту сцену я никогда не забуду.

– Значит, из-за упреков иностранца на смертном одре…

– Да, именно из-за этого. Только смертным одром был пол в доме его отца, а смерть пришла от шпаг его врагов. Это произошло в канун Дня святого Варфоломея. Я понял, что должен спасти Жюли, глядя в глаза ее умирающему брату.

– Но она еретичка, Бласко.

– Я стараюсь забыть об этом.

– Стараешься забыть! Как это похоже на тебя, Бласко. Ты всегда отворачивался от того, на что было неприятно смотреть. А как же твой сын?

– О нем позаботится наша мать.

– Да, она добрая католичка. Но я не в силах понять, как наши родители могли приютить в доме еретичку.

– Теперь она их дочь и мать их внука.

– Укрывая еретичку, брат, ты взваливаешь тяжкое бремя на мою совесть.

– Ты имеешь в виду, что твой долг – выдать ее?

– Да, это долг сына Святой Церкви.

Бласко стиснул кулаки.

– Нет, Доминго! – крикнул он. – Ты не можешь так поступить!

– Иногда исполнение долга бывает мучительным, – заметил Доминго.

Бласко остановился и недоверчиво посмотрел на брата:

– Никогда не думал, что подобная мысль может прийти тебе в голову.

– Я священник и обязан исполнять свой долг.

– Ты же знаешь, Доминго, что делают с еретиками!

– Их убеждают обратиться к истинной вере.

– Убеждают! – воскликнул Бласко. – В Париже я видел избиение гугенотов в Варфоломеевскую ночь, но я знаю, что испанское убеждение еще более жестоко, чем французская бойня.

– Что с тобой стало, Бласко? Ты не тот брат, которого я знал раньше.

– Да, я изменился. Рассказать, что меня изменило? Та страшная ночь в Париже и следующий день. Иногда я думаю, что мне следовало пожертвовать жизнью, защищая еретиков – не только Жюли, а всех, дабы смыть с католиков их ужасный грех.

– Ты безумен, Бласко!

– Я говорю странные вещи. Никогда не говорил их раньше и даже не думал о них, пока не увидел тебя в твоем одеянии священника, с холодным и аскетичным лицом. Святая Дева, ну почему мы не можем жить в мире друг с другом? Почему моя мать должна враждовать с моей женой из-за нашего сына? Почему наши альгвасилы уводят по ночам еретиков… я даже не осмеливаюсь думать куда? Почему французские католики убивали на парижских улицах невинных детей? Я спрашиваю тебя: почему?

– Ты лишился рассудка, Бласко.

– Прости, брат. Не знаю, что на меня нашло. Я выдал себя. Если в этом доме есть человек, на которого ты обязан донести, так это твой брат Бласко.

– Твой долг – отвратить жену от ереси, – сурово произнес Доминго.

– Я позабочусь о ее спасении, брат, – ответил Бласко.

Доминго кивнул, по-своему расценив слова брата. Но Бласко понимал, что ему нужно быть крайне осторожным. Он давно не видел своего брата, а со временем люди меняются. «Я не позволю им забрать у меня Жюли, – думал он. – Скорее я убью ее и себя, чем она попадет им в лапы. Каждую ночь я буду рядом с ней – ибо они всегда приходят ночью – и при первых же признаках опасности собственноручно задушу ее подушкой, а потом воткну себе в сердце нож. Они ее никогда не получат!»

Бласко и Доминго направился к часовне.

– Я останусь здесь и помолюсь, – сказал Доминго. Бласко кивнул и двинулся к дому.

Он был напуган. Вместо брата домой вернулся чужой человек.

– Я должен поговорить с тобой, – сказал Бласко Жюли.

Она обернулась и посмотрела на него. Он подумал, что время было к ней жестоко. Очарование молодости исчезло, и жизнь ничего не дала ей взамен. Бедная Жюли! Она потеряла отца и брата, а теперь у нее не осталось ничего, кроме мужа, которого она не любила, ребенка, которого свекровь пыталась у нее отобрать, и верований, которые грозили ей пытками и мучительной смертью.

– Жюли, – мягко произнес Бласко, – теперь тебе придется быть особенно осторожной. Уже пошли разговоры.

– Какие разговоры?

– Сплетни среди слуг. Сегодня, как тебе известно, я ездил навестить донью Марину. Она слышала эти разговоры и предупредила меня.

– Понимаю, – сказала Жюли. – Думаешь, кто-то меня выдал?

– Пока что нет. Но ты должна быть более осмотрительной.

– Я никогда не отрекусь от моей веры. Если меня схватят, то я готова нести и этот крест.

– Тебя никогда не должны схватить, Жюли!

– Если бы такое случилось, это было бы лучше для тебя. Меня убьют, и ты, наконец, освободишься от чувства ответственности.

– Да, но если заберут тебя, опасности подвергнется вся семья.

Жюли горько усмехнулась. В душе у нее скопилось много горечи. Она не любила Бласко, но следила ревнивыми глазами за его связями с другими женщинами. «Я делаю для тебя, что могу, – пытался объяснить он, – но я не в состоянии стать другим человеком».

Впрочем, Жюли находила утешение, думая о своих страданиях.

– Ну конечно, ты думаешь не обо мне, а обо всех остальных.

– Мой отец богат, Жюли, и если нас разоблачат, у нас отберут наши земли и виноградники.

– Вот какова твоя Святая Церковь! Она погрязла во зле! Я благодарна Богу за свою веру и никогда от нее не откажусь.

– Жюли, неужели мы не можем постараться больше понять друг друга?

– Каким образом? Ты другой веры. Это непреодолимый барьер.

– Да ведь вера почти одна и та же! Разве мы оба не верим в Иисуса и разве Иисус не говорил: «Любите друг друга»?

– Ты веришь в то, что хлеб – тело Христово.

– Какое это имеет значение? Неужели недостаточно, если мы будем любить и понимать друг друга?