День герцогини - Сара Маклейн

Его рука скользнула в обратном направлении и вновь легла ей на шею. На этот раз пальцы сомкнулись вокруг неё — тёплые, уверенные, знакомые до боли. Большой палец провёл по линии её челюсти, и он приподнял её лицо, заставляя посмотреть на себя.

Он клеймил её прошлым.

Его слова звучали мягко, как шёлк.

— Никогда не думай, будто я не знаю, как ты смотрела, пока я снимал эти одеяния, и о чём думала в ту минуту. О том, какие они плотные. Какие мягкие на ощупь. Как приятно им касаться твоей кожи. О том, как однажды ты лежала на них обнажённой — прямо на этом полу. И о том, как я лежал рядом с тобой.

Он стоял так близко, что она чувствовала его присутствие, улавливала запах кожи и земли, словно он только что вернулся с полей, а не из здания парламента. Его близость опьяняла, даже когда каждое слово причиняло боль.

Даже когда она твердило себе, что ей всё равно.

— Я помню тебя, Сера. Помню твой вкус — словно солнечный свет и покой. Помню прикосновение к тебе — жар и шёлк. Помню, как ты задыхалась, забирая себе моё дыхание. Как завладела мной. Как предложила себя в награду, заставив поверить в тебя. В нас. А потом я пал, а ты победила.

Намёк на то, что именно она разрушила их и всё, что могло бы у них быть, не должен был её удивлять. И всё же удивил. Серафина нашла слова, чтобы нанести ответный удар.

— Это никогда не было победой. Это была самая страшная ошибка в моей жизни.

Она попала точно в цель.

Он отпустил её.

Слава богу.

— Зато ты получила свой титул, не так ли? А твои сёстры — то, что им требовалось, чтобы взять приступом крепостные стены аристократии. А твоя мать — повод возвестить всему миру о своей победе. Её старшая дочь поймала герцога в ловушку.

Только потому, что я никогда ничего не хотела так сильно, как тебя.

Сера покачала головой, ненавидя его за то, что он стоял так близко. Ненавидя себя за то, что всё ещё желала его, хотя не хотела иметь с ним ничего общего.

— Мне больше не нужен этот титул.

Он снова приблизился, не отрывая от неё глаз. Ей пришлось запрокинуть голову, чтобы и дальше смотреть на него на равных.

— Об этом следовало подумать до того, как ты его получила.

Он придвинулся ещё ближе, и теперь она чувствовала на коже, на губах мягкое тепло его дыхания.

— Думаешь, ты не испортила для меня и это место? Место, созданное для мужчин с целью в жизни? Для истории? Для порядка? Думаешь, здесь мне не приходится постоянно вспоминать о тебе? О будущем, которое могло бы у нас быть?

Разумеется, это была ложь. Он не думал об их будущем. Если вообще вспоминал о ней, то лишь с гневом и ни с чем другим.

Но даже сейчас он играл с ней, выискивая в ней хоть какие-то чувства. Она всегда была его игрушкой. Никогда — равной ему.

Сера покачала головой, отказываясь поддаваться на его провокации. Отказываясь отступать от своей цели.

— Хватит. Всё это давно в прошлом.

Он коротко рассмеялся, но в его смехе не было ни капли веселья.

— Прошлое — лишь пролог, Ангел. Я думаю о нём каждый день.

Губы Серафины приоткрылись в беззвучном вздохе. Он стоял так близко, что мог поцеловать её, и вдруг она тоже всё вспомнила. Его прикосновения. Его вкус. То, как он заставлял её изнывать от желания.

Но она больше не была той глупой, наивной девочкой.

Сера положила ладони ему на грудь. Под рубашкой напряглись сильные мышцы, обозначились упругие рельефные линии. Она медленно провела руками к его плечам, легко коснулась пальцами тёплой кожи на шее, словно дразня его, искушая.

Он едва заметно подался к ней.

Почти неуловимое движение. Но она уловила его.

Сера почувствовала, что побеждает.

Её собственный шёпот разнёсся по комнате:

— Твоя память подводит тебя, если ты думаешь, будто весь этот хаос устроила я одна, муж мой. Нас двое лежало на тех одеяниях. Нас двое было в Хайли в тот день, когда я заманила тебя в ловушку. И нас двое было в Лондоне в тот день, когда я умоляла тебя отпустить меня, — в тот день, когда ты поклялся отомстить мне за мои грехи, отказав в единственном, чего я когда-либо желала.

Она гордилась сталью в собственном голосе. Тем, что могла говорить, не срываясь и не вспоминая о ребёнке, которого потеряла, и о надежде, угасшей в ту же минуту.

Она была достаточно горда, чтобы стоять на своём и довести мысль до конца.

— Но, возможно, ты помнишь подробности не так хорошо, как тебе кажется. Наверное, трудно удержать в памяти все наши встречи, когда после меня у тебя было столько других женщин.

Сера упивалась его реакцией: тем, как резко он вскинул голову, как его прекрасные, непостижимые глаза нашли её взгляд. Гнев Малкольма был очевиден, и она ждала, что он предпримет дальше.

Жаждала этого, хотя ненавидела себя за собственное желание.

Так было всегда. Накал страстей, борьба на равных. Искушение, перед которым невозможно устоять, даже когда оно причиняет боль.

— Итак, мы добрались до сути. Супружеская измена.

Он провёл ладонью по затылку, отвёл взгляд и тихо, безрадостно рассмеялся.

— К сожалению, сейчас Лондон, 1836 год. И хотя ты, возможно, воображаешь себя самой Боудиккой, жена моя, закон так не считает. Мои похождения за пределами нашей спальни не дают оснований для развода. Тебе придётся поискать что-нибудь другое.

Она принялась счищать с рукава невидимую пылинку, изображая скуку.

— Не беспокойся, герцог. Всегда остаётся импотенция.

Его губы превратились в тонкую прямую линию.

Серафина обошла его и направилась к двери, ведущей из комнаты. Сердце колотилось от его близости, от воспоминаний, паники и ещё чего-то, чему она не желала давать название.

Дойдя до двери, она медленно и протяжно выдохнула, выпуская воздух, который всё это время удерживала в лёгких, и взялась за ручку.

Обернувшись, она увидела, что Малкольм стоит у окна и смотрит на крыши Лондона. Золотистый, текучий солнечный свет окружал его подобием нимба, подчёркивая широкие плечи, прямую спину, сильные руки и узкие бёдра.

Она ненавидела себя за то, что замечала всё это. За