Пышка в капкане Медведя. (Не)пара! - Моника Берг

Захар не повел Глашу в дом. Он взял ее за руку и вывел на дальний край подворья, к высокому рубленому амбару. Там пахло высушенным золотистым разнотравьем, березовыми вениками и нагретым за день кедровым тесом.

На верхнем ярусе, на плотно сбитом настиле из свежего сена, было темно и уютно. Сквозь рассохшиеся щели под крышей пробивались лунные лучи, чертя по золотистой соломе бледные серебряные полосы.

— Не боишься меня больше? — негромко спросил Захар, опускаясь рядом с ней на мягкую пахучую подстилку.

Он снял тяжелые сапоги, скинул рубаху, оставшись в одних темных штанах. В полумраке его мощные плечи и спина казались еще шире, а шрамы на бронзовой коже серебрились в свете луны.

— Не боюсь, — Глаша повернулась к нему, не пряча васильковых глаз. — Ты за меня заступился перед всем селом. Ни один мужик до тебя так не делал.

Захар усмехнулся — тихо, глухо, без привычной угрюмости. Его широкая, мозолистая ладонь легла ей на щеку, бережно огладила скулу, стирая остатки дневной тревоги. Пальцы пахли сосновой живицей и железом.

— Я за свое всегда горой стою, Глафира, — выдохнул он, притягивая ее ближе к себе. — А ты моему сердцу с первого взгляда покоя не давала. Ходишь по селу — как ягодка спелая, все в тебе ладно, все душу греет. Я ведь на лесопилке затаился, думал, перетерплю, переболит. А когда в ливень в избу ко мне прибилась — понял: назад дороги нет.

Глаша затаила дыхание. Вся строгость и неприступность хозяина Медового таяли в этом полумраке. Она осторожно подняла руку, коснулась его широкой груди, провела пальцами по белесому шраму на ребрах, чувствуя, как под ладонью бешено и тяжело колотится сильное сердце.

— Захар…

Он не дал ей договорить. Перехватил ее руки, прижал к сену и накрыл ее губы долгим, тягучим поцелуем. В нем больше не было ярости или злости — только глубокая, скопившаяся за долгие годы нежность взрослого, уставшего от одиночества мужчины.

Луговые травы кололи открытые плечи, шуршали под их весом, наполняя амбар терпким медовым дурманом. Захар медленно освобождал ее от холщового сарафана, замирая перед каждым плавным изгибом ее пышного, цветущего тела. Он осыпал поцелуями ее ключицы, мягкую талию, крутые бедра, шепча хриплые, ласковые слова, от которых у Глаши кружилась голова.

Этой ночью между ними не осталось ни недомолвок, ни чужих сплетен. На пахучем сеновале под шепот таежного ветра Медведь отдавал всю свою силу и тепло своей пасечнице, а Глаша принимала его целиком, забыв о страхе и зная: теперь она под надежной защитой.

На рассвете первые лучи солнца пробились сквозь крышу, окрасив амбар в мягкое золото. Глаша проснулась первой, чувствуя тяжелую, горячую руку Захара, по-хозяйски обнимавшую ее поперек живота. Мужчина спал глубоко и спокойно, его суровое лицо разгладилось.

Она улыбнулась, провела ладонью по его растрепанным темным волосам и подумала, что в этом медвежьем капкане осталась бы навсегда по доброй воле.

К Покрову тайга вокруг Медового примерила густой багрянец и золото. Утренники стояли звонкие, морозные: лужи у обочин затягивало хрустким ледком, а из печных труб в ясное синее небо тянулись прямые столбы березового дыма.

Старая заимка Захара у Чертова оврага больше не пустовала. За два месяца хозяин лесопилки при поддержке артели поставил рядом новый пятистенок из отборной смолистой лиственницы. Дом вышел основательный, на высоком подклете, с широким крыльцом и застекленной верандой, смотрящей прямо на вековой сосновый бор.

Глаша стояла у широкого окна в просторной горнице, вытирая льняным рушником глиняную кринку. В печи подрумянивались пироги со свежим брусничным вареньем и лесной черемшой. Дом дышал жизнью: на лавках лежали расшитые дорожки, в углу сушились пучки зверобоя и душицы, а на дубовом столе в тяжелой солонке блестела четверговая соль.

О слухах в деревне давно никто не заикался.

После того как Захар в сельсовете официально расписался с Глафирой и закатил пир на всю округу, злые языки словно корова слизнула. Тракторист Федор ходил тише травы, при встрече с Громовым заранее сдергивал картуз и кланялся в пояс, а кумушки у колодца теперь наперебой заискивали перед молодой хозяйкой, выпрашивая липовый мед и целебные сборы от простуды.

Во дворе послышался знакомый тяжелый рокот мотора. Вездеход затормозил у ворот, хлопнула железная дверца.

Сквозь стекло Глаша увидела, как Захар широкими шагами поднимается на крыльцо. На нем была плотная суконная куртка, плечи припорошило первой мелкой порошей, на шапке блестели капли растаявшего инея.

Дверь в сени распахнулась, впуская в избу морозный дух, запах сосновых опилок и железа.

— Глаша! — пророкотал его низкий бас, разносясь по дому.

— Здесь я, Захар, — отозвалась она с мягкой улыбкой, выходя навстречу.

Громов скинул тяжелые рукавицы на лавку, стянул шапку и замер, оглядывая жену. За эти месяцы Глаша расцвела еще краше. Домашний холщовый сарафан глубокого брусничного цвета подчеркивал ее статную, аппетитную фигуру: налитую грудь, узкую талию и крутые бедра, которые Захар теперь никому не позволял даже взглядом задеть. Ее русые волосы были уложены в тяжелую косу вокруг головы, а на щеках играл здоровый румянец.

Мужчина подошел вплотную, обдал ее жаром разгоряченного работой тела и, не разуваясь в сенях, сгреб в охапку. Его сильные, мозолистые руки сомкнулись на ее талии, приподнимая над полом.

— Умаялся? — Глаша обвила руками его шею, уткнувшись носом в колючую щеку, пахнущую морозом и табаком.

— С делянки только, — выдохнул он ей в губы, оглаживая ладонями мягкие бока. — Мост в овраге до ума довели, перила поставили. Теперь хоть на танке езжай, никакой ливень не снесет.

— И хорошо, — тихо рассмеялась она. — А то еще одна пасечница в твою берлогу забрести надумает.

Захар нахмурил густые брови, но в уголках его темных глаз блеснули теплые искры. Он опустил ее на пол, однако рук с бедер не убрал, прижав к себе вплотную.

— Не забредут. Все знают: у Медведя одна хозяйка на весь век. Других во двор не пущу.

Его губы накрыли ее рот уверенным, хозяйским поцелуем — глубоким, собственническим, но полным той неподдельной заботы, от которой у Глаши сладко замирало сердце.

Оторвавшись от ее губ, Захар полез во внутренний карман куртки и достал сверток из мягкой замши:

— Держи. Из райцентра мужики с почты передали. Сам заказывал.

Глаша развернула ткань. На ее ладони блеснули тяжелые серебряные сережки тонкой работы с каплями прозрачного медового янтаря внутри — точь-в-точь под цвет ее волос.