Влюбленные русские девушки на фоне лазурного французского неба - Лев Ханин

– Никакие! Нет проблем! Нет проблем! Одно я только понял: Юля мне дорога по-прежнему. Парадокс, но горький парадокс. Я, собственно, никого и не любил так, как ее.

– Это твоя первая женщина? Натурально так и бывает, первых любят сильнее всего, – Лиза попыталась словно успокоить себя – в очередной раз.

– Первая! Смеешься? То ли пятая, то ли седьмая. Но вот как-то так получилось. Фрейда не проходил, не знаю, почему же так. Тайна сия великая есть.

– Физическая близость разве не привязывает? – опять заплакав, но уже без рыданий, спросила Лиза.

– Меня не привязывает. Если ты хочешь про себя спросить, то нет. Да и ты ничего особенного из себя не представляешь.

– Про себя я не спрашивала! Опять бьешь ниже пояса! Я и говорю, ты нарциссист. Сейчас ты занимаешься обесцениванием меня. Хорош гусь! Иди от меня на все четыре стороны. Вещи твои все сложу завтра в Илюшкин чемодан, и он тебе отдаст их завтра.

– Даже переночевать нельзя? Ведь поздно уже. Ты же знаешь, я без единого су.

– Раньше надо было думать, а не после того, как помножил меня на нуль! – Лиза махом распахнула дверь на лестницу.

– Так не поступают даже с собакой, – переступая через порог, промолвил Лесовой.

– Собака предана своему хозяину и благодетелю. Нарциссист же хуже собакена. – Лиза даже слегка толкнула его в спину.

Захлопнув дверь, Лиза решила, что несколько перегнула палку, но ее подозрительный для врачей левый бок заныл так мучительно, что она все забыла, упав на огромный, во всю комнату, турецкий ковер, и зарыдала во весь голос, не стесняясь даже того, что ее может услышать сын.

Да, первым делом в рюмочную.

Герцен ведь не зря хотел. За углом дома была маленькая рюмочная. Люди еще сидели на ротонде, наслаждаясь теплым весенним воздухом. Еще несколько посетителей играли в шахматы под лампой внутри заведения. Женщин практически не было, кроме одной довольно известной здесь куртизанки и еще какой-то странной женщины, которая тихонько плакала в углу и сморкалась в кружевной платочек. Где-то он видел ее. Ах да, кажется, на заседании местной ячейки коммунистов. Интересно, русская она или нет? Жаль, заседания проходят нечасто, и, кстати, в этом кафе. Если бы он знал хоть чей-нибудь адрес, попросился бы на постой. Лесовой нерешительно, прихрамывая от робости даже на обе ноги, подошел к столику плачущей женщины. Она как раз в этот момент захлопнула пудреницу. Видимо, проверяла, не слишком ли красный у нее нос. Женщины неисправимы. Как бы тяжело ни было, а внешность надо контролировать. Наверняка только что брошена каким-то негодяем, типа меня самого.

– Что-нибудь идет не так? – бросил Лесовой стандартную французскую фразу. Много бы отдал, чтобы не продолжать по-французски. На душе было так муторно, что лучше бы обойтись без французов. В лице женщины было мало красоты, но привлекала оригинальная форма длинных глаз и странная для француженки, сильная и почти спортивная фигура. Лицо тоже было волевое, с чего тогда так рыдать?

– Товарищ Лесовой? Вы же иногда к нам на заседания ходите. Можно не по-французски, я заодно в русском потренируюсь, – с легким французским акцентом произнесла странная женщина.

Да, он не ошибся. Ну словно Бог послал ее. Не хватало еще впасть в православие.

– Вы не знаете, поезд на Париж уже ушел? – спросил для затравки Лесовой.

– Конечно. Они так поздно не ходят. Есть еще какой-то ночной, из Страсбурга, но ведь тогда надо до четырех ночи где-то кантоваться. А на вокзале нельзя.

– Вы русская? В России всегда на вокзалах можно было переночевать хотя бы на собственном чемодане. Или на чужом.

– Ну не знаю, как теперь. Давно не была в России. Хочется, но туда так просто не попадешь. Визы, деньги. На всех границах шмонают, особенно немцы, – она опять всхлипнула и поднесла кружевной платок к глазам. Он был совсем мокрый.

– Что-то случилось, что вы плачете?

– У меня умер отец. Как раз в России. И я поняла, что не смогу к нему приехать. По вот этим причинам. Папа русский, мама француженка, точнее, смесь француза и испанца. Я живу тут с мамой и ее вторым мужем. Она еще ничего не знает.

– Напомните мне, как вас зовут? – Лесовой вспомнил, что их уже знакомили на ячейке.

– Мартина Поэльо. Мама захотела, чтобы у меня все было французское в имени. Она говорила мне: не выходи за русского, ищи среди французов.

– Нашли? – пристально вглядываясь в плачущую женщину, спросил Лесовой. Она притягивала его все больше и больше.

– Хм. Меня нашли, – опять без интонации сказала женщина-магнит. Голос монотонный и невыразительный, в чем же тайна ее обаяния? – Симпатичный молодой человек, испанец. Уже давно. Сейчас немолодой, но и я тоже постарела.

– К вам это не относится, такие красавицы всегда молоды, – решил польстить Лесовой. Вообще, разговор хорошо складывался, и это радовало его. – Не заказать ли по рюмашечке? Что вы пьете? Перно, бордо?

– Вы же видите, я пью только чай с лимоном. Все равно сегодня не усну, буду плакать всю ночь. Я вообще не пью алкоголя. Пришла сюда, потому что знаю хозяина. И вы его тоже знаете. Симпатизирует нам, но в ячейку вступать не будет. Вот когда наступит мировая революция, тогда может быть.

– А она будет, как вы думаете?

«Сейчас станет строить из себя умную, как Лизка, – подумал Лесовой. – Все женщины одинаковы!» Но она молчала и сдержанно всхлипывала. Хозяин принес Лесовому перно и даме пирожное, шепнув: «Угостите бедняжку, у нее умер отец».

– Для этого нужна еще одна мировая война, – решил пофилософствовать Лесовой. – Но выдержит ли ее человечество? Франция точно нет. Она понесла огромные потери. Россия тоже вряд ли. Она понесла меньшие потери, но потеряла империю. А потом голод и эпидемии.

– Вы так говорите, как будто это не большевики наделали.

– А вы так говорите, как будто не входите в ячейку компартии.

– В компартию и Анатоль Франс вступил, а потом сразу вышел. Я вхожу в ячейку, хожу на собрания. Но я делала это из-за папы. Он в России был эсером, потом большевиком. А когда пришла Директория, они его не выслали, хотя он и просился за границу к маме. Но они сказали, что он себя не запятнал убийствами. И он еще пригодится России. Пусть-де остается. Так и произошло. Он работал в Институте истории партий и заодно присматривал за ними.

– За кем «за ними»?

– За эсерами. Тогда все