Что цветёт на бесплодных землях - Марго Смайт

— Тебе нехорошо? Выглядишь ужасно.

— Спасибо, — невозмутимо отвечаю я.

Бросив свёрнутые пальто и свитер на пластиковый стул, я подхожу к столу — жуткому центру этой комнаты, резко освещённому хирургическими светильниками. Провожу пальцами по его поверхности из толстой чёрной резины, плотной и неподатливой, такой, удар которой причинил бы адскую боль.

— Дэйв, я когда-нибудь рассказывала тебе о своих… проблемах со здоровьем?

Его брови удивлённо взлетают, рот приоткрывается. Он подходит ближе, останавливаясь у ножного конца стола, почти на том же месте, где тогда стоял мой хирург, разговаривая со мной мягким, на удивление сочувственным голосом, прежде чем меня погрузили в наркоз. Я не помню ни единого слова из того, что он тогда сказал.

— Ты рассказывала о трудностях с зачатием, — осторожно отвечает Дэйв, — но не об их причине, если ты об этом спрашиваешь.

Я кладу ладонь на ближайший подлокотник, рубин сердито сверкает. Вспоминаю, как тогда мои руки закрепляли ремнями, поправляя их положение, чтобы мне было как можно удобнее. Словно это вообще было возможно. С тем же успехом меня могли уложить на раскалённые угли — разницы бы я не почувствовала.

— Мне сделали шесть гистероскопий из-за синдрома Ашермана, — бесцветным голосом произношу я, — чтобы удалить спайки из полости матки. Всё это — последствия предыдущей операции. Открытой миомэктомии через горизонтальный разрез со значительным вскрытием полости матки.

— Миомы, — Дэйв кивает, его тёплые глаза наполняются сочувствием.

Он стоит достаточно близко, чтобы коснуться меня, но понимает, что не стоит.

— Судя по всему, тяжёлый случай?

— Самый тяжёлый из тех, что мой хирург видел примерно за десять лет. А он был из тех специалистов, которые только самыми тяжёлыми случаями и занимаются.

Миомы — доброкачественные опухоли матки, в большинстве случаев относительно безобидные. Мой случай к большинству не относился. Мало того что из-за них матка увеличилась до размеров, соответствующих трём месяцам беременности, причём сами они не давали мне забеременеть, — месячные ещё и превратились в пугающие потоки крови, приведшие к критической анемии. Иными словами, мне не повезло столкнуться с необычно тяжёлой формой довольно распространённой проблемы. У большинства женщин старше тридцати пяти до наступления менопаузы появляется одна-две миомы.

— У меня их было тридцать в двадцать четыре года, — тихо говорю я, стирая пальцем несколько пылинок с похожей на дёготь поверхности.

Только тихий, полный ужаса вздох выдаёт, что Дэйв меня услышал.

— Я неустанно умоляла хирурга, пока не убедила его сохранить то, что осталось от моей матки, вместо того чтобы удалить её целиком. Но, думаю, уже тогда я знала, что у меня нет ни единого чёртова шанса когда-нибудь родить ребёнка, — продолжаю я. — Для такой, как я, смертный приговор был бы милосерднее этого диагноза.

Собственный голос кажется мне странно далёким. По мере того как он становится громче, пустое пространство больницы придаёт ему жуткое, потустороннее эхо:

— Помню, как лежала на таком столе перед операцией. Вокруг было столько людей, и, кроме своего хирурга, я понятия не имела, кто они и зачем там находятся. В халатах, шапочках и масках все выглядели одинаково. Все были так добры ко мне, бедной молодой девушке, которой настолько не повезло. Я бы предпочла, чтобы они держались отстранённо, профессионально. Просто ещё одна пациентка, ещё одна операция. Но они были переполнены жалостью. Если бы прежде я считала, что неспособность иметь детей — не самое страшное несчастье, которое может постигнуть женщину, одни только они убедили бы меня в обратном. Это было невыносимо. А они всё твердили, что скоро я проснусь и всё будет хорошо…

Я фыркаю — издевательски, зло, и в этом звуке сквозит ненависть.

— Как они могли не замечать? Я хотела умереть, — отчётливо, с нажимом произношу я. — Последней осознанной мыслью, когда от наркоза начала кружиться голова, было: пожалуйста, пусть всё пойдёт ужасно неправильно. Дайте мне умереть здесь. И тогда я действительно этого хотела.

К огромной чести Дэйва, он понимает, что ничего говорить не нужно. Проходят минуты молчания.

— Ренни, — произносит он, когда тишина становится гнетущей, — я всегда рад тебя видеть, при любых обстоятельствах, — он тяжело вздыхает, выпрямляется, собираясь с духом, и в глазах темнеет что-то похожее на предчувствие. — Но скажи, зачем ты пришла сюда сегодня? Мы оба знаем, что ничто, кроме смертельного ранения, не заставило бы тебя переступить порог больницы…

Я резко сажусь в постели, растерянная и охваченная паникой, сердце бешено колотится о рёбра. Всё ещё темно, Эйнар лежит рядом, спокойно дыша. Он никогда не храпит, если только не простужен. Его вид успокаивает меня, но я всё равно гадаю, что случилось, отчего я так внезапно проснулась.

Услышала приближение орды заражённых? Невозможно. На Корсике больше не осталось бродяг. Я напряжённо прислушиваюсь, едва дыша, но ничего не слышу. Всё тихо, почти пугающе.

Вскакиваю с кровати и подхожу к окну, деревянный пол прохладный и твёрдый под босыми ногами. Отодвинув занавеску, чей цветочный узор едва различим в темноте, я настежь распахиваю окно и выглядываю наружу. В небе лишь тонкий серп молодой луны, на улице непроглядная тьма, очертания других домов вдоль дороги едва видны. С минуту я вглядываюсь в бездну, пытаясь заставить сердце биться медленнее.

Значит, кошмар, который испарился из памяти при пробуждении?

И тут меня пронзает мощная дрожь, сердце едва не останавливается, а затем снова пускается вскачь. Дрожащими руками я пытаюсь задрать ночную рубашку, но она всё время мешает. Поэтому я снимаю её совсем и бесцеремонно бросаю на пол. От ветерка соски болезненно твердеют. Я кладу ладони на округлость внизу живота.

И снова чувствую это, глубоко внутри. Легчайший трепет. Словно робкая попытка познакомиться, первое застенчивое приветствие.

Сердце грозит выскочить из груди. Шелест ветра пляшет в ветвях деревьев вдоль дороги, словно возбуждённый шёпот.

Я поднимаю взгляд на россыпь звёзд в небе. Они смутно напоминают мне мужское семя, его стремительное блуждание сквозь тёмную пустоту матки навстречу гибели или триумфу. Эти небесные предвестники жизни или смерти, великолепно мерцающие в своём бесконечном одиночестве. Сколько их видно невооружённым глазом в небе этой ночью?

Тысяча пятьсот двадцать три, — легкомысленно решаю я в ответ на собственные размышления.