Что цветёт на бесплодных землях - Марго Смайт
— Одна только мысль, что я больше никогда тебя не увижу, не услышу твоего голоса, не смогу сказать, как много ты для меня значишь… Я больше не могу это игнорировать… несправедливо по отношению ко всем, даже к Ренате… мы будем вместе, я обещаю… я люблю тебя…
Все эти долгие разговоры наедине за последние пару недель внезапно обретают куда больше смысла. Как и его отсутствие интереса к близости. Бесконечные часы на работе. Расстояние, зияющее между нами, уродливое и непристойное, словно глубокая рана в нежной плоти.
Закончив разговор, он издаёт тяжёлый, мучительный вздох, больше похожий на всхлип. Я даю ему несколько мгновений, прежде чем постучать.
— Петр…
— Я выйду через минуту.
— Петр… Я слышала.
Дверь открывается, и я вижу его раскрасневшееся, заплаканное лицо с виновато опущенными бровями и уголками губ. Я отчасти ожидаю, что он начнёт отчитывать меня за подслушивание, но он лишь отступает в сторону, пропуская меня. Мы садимся рядом на кровать, дышим, и ни один из нас не знает, с чего начать.
— Я тебе не изменял, — наконец говорит Петр. — Если это хоть что-то значит, физически я тебе не изменял. Один раз её поцеловал, поддавшись порыву, но я… изо всех сил старался не причинить тебе зла.
— Знаю, что старался, — тихо говорю я.
Его карие с зеленоватым оттенком глаза снова наполняются слезами. Мои на удивление сухие, я чувствую лишь оцепенение от усталости.
— Хочешь, я буду спать где-нибудь ещё? — предлагаю я. — Не думаю, что здесь есть свободный номер, но я могу…
— Нет, не беспокойся об этом, — машет он рукой. — Сейчас нам нужно держаться вместе, пережить всё это. Но, Рената, когда всё закончится… когда мы вернёмся домой, и если она ещё будет там…
— Ты захочешь быть с ней, — заканчиваю за него с такой добротой в голосе, что сама удивляюсь.
— Прости меня, — теперь он плачет по-настоящему, но определённо не спорит со мной. — Я старался, правда старался… Делал всё, что мог.
— Я знаю, дорогой, — подсаживаюсь ближе, странно спокойная и отстранённая, глажу его по волосам, словно ребёнка. — Не будь к себе слишком суров, милый, — у меня самой наконец щиплет глаза от слёз, но голос остаётся успокаивающим и ровным. — Поверь, я понимаю. Я бы тоже не хотела быть со мной.
Я упорно смотрю на переплетение пёстрых хищных растений на тёмно-синем фоне гобелена, заставляя себя не закричать.
— Нет, Рената, дело не в этом, — энергично качает головой Петр. — Это никак не связано с… — он неопределённо указывает на низ моего живота. — Причина в том, что с тобой я всегда чувствовал себя всего лишь одним из пунктов твоего плана. Поначалу я не обращал на это внимания, потому что ты чертовски красива, да и я в любом случае хотел такой же жизни. Но потом, когда у нас не получилось её построить, возникло ощущение, будто между нами больше ничего не осталось. Понимаешь, о чём я?
Я понимаю слишком хорошо. Сколько раз я говорила «я тебя люблю», сомневаясь, что это правда? Сколько времени провела в скуке, без всякого воодушевления, с удовольствием думая о разумном будущем, которое строю, пока минуты медленно тянулись одна за другой? Как часто мечтала о чём-то похожем на страстные романы из книг, которые переводила?
— С Андреа нам важно лишь быть друг с другом. Жить любой жизнью, какая нам доступна, лишь бы вместе.
Петр смотрит на меня умоляюще, его глаза просят понимания и прощения. Как я могу ему отказать?
Киваю, легонько похлопывая его по бедру.
— Я рада, что ты её нашёл, — искренне говорю я. — Правда. Надеюсь, ты скоро сможешь к ней вернуться.
Больше сказать нечего, и я выхожу из номера, осторожно закрывая за собой выкрашенную белым дверь до щелчка.
Стоит мне это сделать, как воспоминания затопляют сознание с рёвом воды, прорвавшей плотину. Я задуваю восемнадцать мерцающих свечей на торте «Красный бархат». Бутылка шампанского от джентльмена у бара. Да, того высокого, в безупречном костюме цвета хрома. Рука на моей пояснице, стальной взгляд серых глаз. Резкое лицо, исчерченное морщинами, склоняется к моему. Волосы цвета застывшего сливочного масла. Пальцы протягивают мне визитку, поблёскивает обручальное кольцо. А затем — бесчисленные гостиничные номера, безликие и одинаковые. Не оставляющие следа в памяти. И страсть, которую забыть невозможно. Рубиново-красные повязки на глаза и прохлада наручников на моих тонких запястьях. Кожаный кончик стека скользит по ложбинке вдоль позвоночника, его ласковый укус обжигает мою нежную молодую кожу. Каждый выдох — вздох, каждый взгляд — безмолвное понимание, каждое прикосновение — запретный экстаз. Никаких перспектив на будущее, ни единой, лишь безрассудное безумие и разбитое сердце в неизбежно горьком конце.
Пошатываясь от стыда и горя после последних сказанных слов, именно тогда я твёрдо решила сделать всё как надо, чтобы обрести хорошую, безопасную, обычную жизнь. Возможно, не слишком захватывающую, зато надёжную. Высшее образование и стабильный доход. Благоразумный парень подходящего возраста. Ипотека и дом. Попытки завести ребёнка в молодости — именно для того, чтобы избежать проблем с зачатием позже. Всё это — жертвы, на которые мне никогда не стоило идти.
И теперь, когда все надежды на будущее бесспорно и безвозвратно утрачены, разве я не чувствую, как моё сердце вновь бьётся в такт безумию?
После долгих лет в подвешенном состоянии падение может опьянять не меньше, чем полёт.
Телевещание прекращается совершенно внезапно. Однажды утром нас встречают лишь помехи на экране. Всего несколько дней спустя пропадают электричество и мобильная связь. Постепенно мы начинаем коротать время за настольными играми, книгами и разговорами в общей гостиной, но время становится тягучим, замедленным нашей общей неутихающей тревогой.
Когда телевизор перестаёт быть нашим окном в мир за закрытыми дверями, мы вновь обращаем взгляды к настоящим окнам и со всё бо̀льшим ужасом наблюдаем, как с каждым днём становится всё меньше солдат, патрулирующих улицы.
Примерно через две недели после прекращения вещания не остаётся ни