Баба Нюра против каменного века - Женечка Тимошкина

меткой у виска, было не как все. В нём сидела сила, дикая, неумелая, незнамо чья, и сила эта рвалась наружу сама собой, без спросу. Иной меченый младенец морозил траву под собой, у иного из ладошек било пламя, и поди знай, что он спалит или выстудит, подрастя. Управы на ту силу у них не было, и понимания не было, был только страх. А чего боишься, то и несёшь Голодной, откупаешься. Так было всегда.

Слыхал Турх, что не везде так. Сказывали про большое племя за южными хребтами и про вождя их, Рарога, который меченых не отдаёт богине, а собирает к себе, привечает, и оттого, говорят, племя его не в пример сильней и богаче прочих, и люди в нём сыты и чисты, и сила у них такая, что соваться к ним никто не смеет. Турх не знал, безумец тот Рарог или впрямь мудрец, постигший то, чего другие не постигли. Но имя его произносили с опаской и почтением во всех стойбищах, и сам Турх, что не кланялся никому, перед Рарогом склонял голову.

И надумал Турх вот что. Пойти бы к солёному камню, выследить чужачку, отнять у неё меченого да доделать то, чего не доделали по весне. Но идти было нельзя. Стояла осень, а осенью все племена сходятся на большую сходку, на совет вождей, и не прийти туда нельзя. Там вожди держат совет, мирят кровь, рядятся и меняются, и там же, на сходке, молодые из разных племён сговариваются и берут себе жён и мужей, чтоб не вырождаться своей кровью. Турху надо было вести своих: у него подрастали парни без жён и девки на выданье, и упустить сходку значило обескровить племя. Чужачка подождёт. Никуда меченый до весны не денется, а коли и денется, так оно и к лучшему.

Зато на сходке, надумал Турх, будет Рарог. И уж кому, как не ему, мудрейшему, рассказать про дурной знак, про непринятую жертву и про чужую бабу, что ходит в нечеловечьей силе. Пусть он рассудит, что это значит и что с этим делать. Костень, услыхав про такое, поджал губы и затряс костяшками, недовольный: не любил он чужой мудрости, и пуще того не любил, чтоб поминали жертву, которую Мора не приняла, потому что выходило, будто это он, Костень, чего-то недоглядел. Но перечить вождю в открытую не посмел.

Наутро стойбище снялось с места. Свернули шкуры, потушили костры, навьючили на спины поклажу, погнали перед собой ребятню. Длинной чередой, по протоптанной за многие осени тропе, племя Турха потянулось через леса и перевалы туда, где сходятся племена. Турх шёл впереди, тяжёлый, хмурый, и нёс в себе, как камень за пазухой, дурную весть. Где-то там, за спиной, в чужой стороне, ходил по земле живой меченый ребёнок, которого взяла себе Голодная да не удержала. И покуда он жив, думал Турх, Мора будет гневаться, а гнев её падёт на всех. Надо спросить Рарога. Рарог скажет, как быть.

Он ещё не знал, что этой дурной вестью сам, своими руками, наведёт самого сильного вождя на след того, что искал, и что не он один в этот год пойдёт по светлому следу меченого дитяти.

От автора. Ждёте продолжения? Добавьте книгу в библиотеку, чтоб не потерять, и киньте звёздочку. А в комментариях расскажите, за кого уже болеете. Женечка.

Сходка собиралась в широкой долине у большой реки, под лысой горой, куда племена сходились с незапамятных времён, каждую осень, по палой листве. Турх привёл своих на третий день пути и, выйдя из леса на гребень склона, остановился, и всё его племя стало за ним, глазея вниз.

Долина кишела людьми. Турх и не помнил, чтоб видал столько народу разом. Десятки стойбищ, сотни костров, дымы стояли над долиной сизой пеленой. Гомон, лай, удары, выкрики, песни, детский плач сливались в один тяжёлый гул, какой стоит над большим звериным лежбищем. Племена со всех гор и лесов сошлись сюда, и каждое держалось своего края, своего огня, косясь на чужих.

Сходка была делом великим, сюда шли не впустую. Тут вожди садились в круг и держали совет, мирили старую кровь, рядились о ловах и тропах, менялись, чем богаты: один шкурами, другой кремнём, третий речными ракушками да костяными иглами. Но пуще всего сходка была временем свадеб. Раз в год, чужих повидав, молодые брали себе пару не из своих, чтоб не хиреть от родной крови, чтоб дети рождались крепкими. Оттого и съезжались за многие переходы.

Турх повёл своих вниз, в общую толчею, и закипела вокруг та особая, осенняя, хмельная без хмеля жизнь. Парни мерялись силой на расчищенных пятачках: боролись, сцепившись потными телами, метали копья в чурбан, ворочали тяжёлые камни, кто выше подымет, и косили глазом на девок, тут ли, глядят ли. Девки и глядели. Стояли стайками, обвешанные всем лучшим, что было в роду, бусами из зубов да раковин, нарумяненные глиной, с расчёсанными на пробор волосами, хихикали, перешёптывались, выбирали. Отцы да старшие рядились в сторонке, сводили, торговались: за дочку столько-то шкур, столько-то кремня, и дружба родами. Где-то уже сговорились, где-то били по рукам, где-то сцепились двое из-за одной, и их растаскивали, и текла юшка. Над кострами жарилось мясо, общинное, складчинное, пахло палёной шерстью и потом. Жизнь бурлила, грубая, шумная, голодная до всего разом.

И вот, ведя своих сквозь эту толчею, увидел Турх стан, при виде которого замедлил шаг.

Стан тот стоял наособицу, у самой воды, и был не как все. Шалаши в нём были не свалены кое-как, а слажены ладно, ровным порядком, крытые добрыми, выделанными шкурами. Костры горели чисто, без чада, обложенные камнем. А люди. Турх глядел на тех людей и не верил глазам. Они были мыты. Волосы у баб расчёсаны и заплетены, у мужиков подрезаны, и не копошился в них гнус. Тела крепкие, сытые, кожа чистая, без коросты. Одеты не в драные вонючие шкурёнки, а в мягкое, ладно скроенное, иные даже в чём-то тканом, какого Турх и не видывал. Оружие у мужчин лежало доброе, с лезвиями чёрными, блестящими, острее всякого кремня. Дети не дрались за кость, а сытые играли поодаль под доглядом. И держались эти люди спокойно, ровно, без вечной звериной грызни за место, какая шла во всех прочих станах. Чужие племена обходили их стан стороной, с опаской и завистью, не смея соваться.

А пуще всего поразили Турха меченые. Они ходили тут открыто.