Любимица Жнеца - Афина Шторм

Сарен издаёт короткий смешок, почти искренне. А затем по всему кораблю раздаётся сигнал тревоги, экраны разворачиваются к корме — и на этот раз там не один военный корабль. Это целая эскадра — вся стая Йорека; они веером входят в сектор, куда нас только что выбросило, где нас застал шторм и где нас никто бы не догадался искать.

Когда раздаётся сигнал тревоги, которого я со страхом ждал несколько недель, я ещё ем, и в этом есть злая ирония: худший час моей жизни начинается с ложки, застывшей на полпути ко рту.

Йорек не выходит на связь. Охотники, которые выходят на связь, всё ещё хотят чего-то, о чём можно поторговаться; Йореку же нужна слава, а слава куётся на тех, с кем торговаться не принято. Его стая стремительно приближается под прикрытием бури; первый залп выводит из строя наши кормовые щиты, а второй вонзает абордажные капсулы в корпус — как зубы в запястье.

И вот они уже внутри моего корабля, и я становлюсь тем, в честь кого галактика дала нам наше имя.

Мне это не нравится. Истории врут, будто мы упиваемся этим. Я ни разу не упивался. Но я очень, очень хорош в этом, а мастерство — само по себе мрачная благодать. Я встречаю первую штурмовую группу в узком горле нижнего коридора, где их численное преимущество ничего не значит. Я не совершаю лишних движений, не знаю пощады, и когда Алтея выворачивает из-за угла с резаком для демонтажа в руке, она замирает как вкопанная, застав меня среди плодов моих рук.

Я вижу, как она видит это. Всё целиком. Каждую причину, по которой её учили убегать.

— За меня, — велю я, усилием воли удерживая голос ровным. И после одного удара сердца — всего одного — Тея делает шаг мне за спину, а не прочь, и этот единственный шаг ранит меня сильнее, чем любая доброта, которую она когда-либо проявляла.

Мы держим оборону. Это дорого нам обходится. К тому времени, как последняя капсула обезврежена, мы теряем товарищей, а корабль кровоточит из дюжины пробоин и теперь дрейфует: буря толкает нас к краю гравитационной ямы, которая сожмёт нас в точку света, если двигатель не оживёт. Кэйлис пытается его починить. Элсин тонет в раненых. А среди руин мостика Корра приносит мне то, что окончательно срывает покровы с этой ночи: восстановленные логи ретранслятора, показывающие каждую передачу, которая привела охотников к нам, одну за другой, и каждая была отправлена изнутри моего собственного корпуса.

На мостике воцаряется тишина перед лицом этой правды. Нас восемьдесят один, один из которых — предатель. Арифметика, которую я отказывался считать, была подсчитана за меня — в темноте, втайне, неделями.

Ваша выволакивает его перед экипажем, не позволяя сделать это мне — она знает, что я сделаю, если сам возьмусь за него. Терин не сопротивляется. Стоя среди обломков мостика, со своими загнутыми вперёд рогами, угольно-чёрной кожей и абсолютной уверенностью в своей правоте, он смотрит на меня и произносит:

— Я сделал это, чтобы спасти их.

И самое худшее, самое непростительно чистое и ужасное заключается в том, что какая-то глубоко запрятанная, заледеневшая часть меня прекрасно понимает, что он имеет в виду.

Они находят передатчик за панелью, которую Терин установил сам, и от этого становится только хуже: он подготовил тайник ещё до того, как ему понадобилось что-то прятать.

Экипаж собирается на мостике для расплаты. Здесь нет суда, нет закона — только слово капитана, и Сарен нависает над тем, кто нас предал, с таким спокойствием, что оно страшнее любой ярости. А Терин не молит о пощаде. Вот в этом-то и загвоздка. Он не раскаивается. Он объясняет.

— Человек на борту корабля Жнецов притягивает всех охотников в Пустошах, — заявляет Терин, обращаясь к экипажу, а не к Сарену. — Я видел, как капитан размяк из-за неё. Видел, как он поставил одну жизнь — человеческую жизнь — выше восьмидесяти наших. Поэтому я произвёл расчёты, на которые у него не хватило духу. Её одну — тихо обменять на всех нас. — Его красные глаза находят меня; в них нет ненависти, и в этом весь ужас. — Это никогда не было личным. Ты была просто самым дешёвым ресурсом.

И самое страшное в том, что эти слова бьют точно в цель. Не как истина, а как то, во что я верила всю свою жизнь, наконец произнесённое вслух тем, для кого я — лишь инструмент. Самый дешёвый ресурс. Вот кем я была для всех — чем-то, что можно потратить. Пелл потратил меня. Даксира потратила меня. Почему бы и ему не поступить так же?

Из-за меня страдает экипаж. Из-за меня умирает корабль. Я чувствую, как былая уверенность накрывает меня с головой, словно вода.

Сарен двигается. Я видела его быстрым, но таким — никогда. Он отрывает Терина от пола и вжимает в переборку, заносит кулак — и все на мостике замирают, затаив дыхание. И тут вмешивается Ваша: она кладёт ладонь Сарену на грудь и произносит одно короткое слово на их языке, заставляя его застыть с занесённым кулаком.

— Не так, — добавляет она на всеобщем, думаю, ради меня. — Мы не те, кем нас сделали. Ты сам научил меня этому. Не отнимай это сейчас.

Капитан опускает Терина, разворачивается и уходит. В наступившей тишине, когда экипаж раскалывается на тех, кто считает Терина предателем, и тех, кто думает, что он просто опередил события, я сама провожу расчёты — так, как меня учили, — и, пока на мостике продолжается спор, направляюсь к отсеку со спасательными капсулами.

Я уже ставлю ногу на трап, когда люк позади меня открывается и Сарен произносит:

— Только посмей.

Она ничего не взяла с собой, и именно поэтому я понимаю: она намерена уйти даже с меньшим, чем пришла на борт.

— Отойди от капсулы, Тея.

— Ты слышал, что сказал Терин, — не оборачиваясь, отвечает Алтея. Её ладонь остаётся прижатой к каркасу капсулы, костяшки пальцев побелели. — Он прав насчёт того, как всё обстоит. Пока я на борту, они будут приходить. В твоём медотсеке лежат мёртвые, потому что тьма последовала за мной на твой корабль. Я могу сделать хоть одну достойную вещь в жизни, которую другие в основном тратили