Темнейшее искусство - Карина Халле
Я иду к кладбищу и с удивлением вижу, что однокурсники собрались у низкой арки западного корпуса, за которой — ночь и дальше мост к кладбищу.
Авелин машет мне тростью, подзывая к себе. Когда я подхожу, толкает локтем стоящего рядом парня.
— Сатурна, привет! — зовёт она. — Это мой брат. Эмброуз.
Те же тёмные глаза, та же кожа тёплого оливкового оттенка, чуть темнее, чем у неё, те же острые черты, но смягчённые, более открытые. Волосы каштановые, а вблизи улыбка ещё приятнее. Он на голову выше Авелин, шире в плечах, и от него исходит такая устойчивость, что я вспоминаю дубовую рощу за домом: укоренённый, надёжный, довольный тем, что находится именно здесь.
— Эмброуз, — говорит он, протягивая руку. Рукопожатие тёплое и крепкое. — То, как ты прочитала кость на занятии, как поняла, что она была швеёй… Это впечатляет.
— Спасибо, — отвечаю я, застигнутая комплиментом врасплох.
— Он от души, — говорит Авелин. — Эмброуз не льстит. Но только потому, что не может удержаться от комплиментов всем подряд.
Он пожимает плечами и продолжает улыбаться.
— Что тут скажешь? Лучше из-за меня у кого-то будет хороший день, чем плохой.
Ну и до чего же добрый взгляд на жизнь. Близнецы Холлуорд — словно глоток свежего воздуха в этом мрачном месте.
Кто-то весело хмыкает в ответ на слова Эмброуза. Я заглядываю ему за плечо. К каменной арке прислонился тёмноволосый худощавый парень с резкой линией челюсти, скрестив руки и всем видом показывая, что он здесь, но лишь скрепя сердце. Я замечала его на всех занятиях этой недели: всегда где-то с краю, больше наблюдает, чем участвует.
— Харкен Локк, — говорит Авелин, указывая подбородком, потом наклоняется ближе и шепчет: — Он мало разговаривает.
Харкен кивает мне. Я киваю в ответ.
Веронелль приходит последней, в тёмно-синем пальто и длинных перчатках, и без приветствия встаёт рядом с Эмброузом. Но на меня смотрит и чуть приподнимает подбородок в знак узнавания — честно говоря, это уже больше, чем я ожидала.
Мы все вместе проходим под аркой, спускаемся по каменным ступеням и выходим на дорожку вдоль морской стены. За спиной высится Мортис; освещённые окна горят в темноте. Впереди мост выгибается над чёрной водой к низкой громаде кладбища Санктум. Над нами глубокая краснота Кровотечения, переходящая вверху почти в фиолетовый, и туман над водой окрашен ею — розовый, странный.
— Кто помнит, когда в прошлом году началось Кровотечение? — спрашивает на ходу Эмброуз легко, словно о чём-то повседневном.
— Первого октября, — отвечает Веронелль. — А в позапрошлом — седьмого октября.
— А сейчас началось третьего сентября, — говорит Авелин. — Почти на целый месяц раньше. Моя бабушка пришла бы в ужас.
— Наша бабушка из-за чего только не приходила в ужас, — замечает Эмброуз.
— Потому что почти всегда была права. — Авелин подстраивает шаг на мосту, трость находит ритм камня. — Но она всегда говорила, что Кровотечение о чём-то говорит. Чем раньше оно начинается, тем тоньше Завеса, а чем тоньше Завеса…
— Тем сильнее Нокс, — заканчивает Эмброуз.
Нокс Анима. Тридцать первое октября. На островах мы его, конечно, тоже празднуем. Костры на берегу, подношения на опушке, петарды, которые запускают с причала, и засахаренные каштаны, которые раздают и взрослым, и детям. А когда бабушка была жива, она рассказывала о бродячих мертвецах, пока сестра не пряталась за папины ноги. Но что делают в Мортис, я и понятия не имею.
— А здесь как празднуют Нокс? — спрашиваю я. — В университете?
— Всего лишь Испытание Завесы, — говорит Эмброуз, и глаза его расширяются от восторга. — Самая важная проверка за год. Студенты частично переходят в смерть и возвращаются с доказательством… ну, с чем-нибудь оттуда. Знанием, ощущением, чем-то, что можно проверить. Так в Мортис определяют, кто ты как некромант.
— И так люди на неделю попадают в лазарет, — сухо добавляет Авелин. — В прошлом году одна третьекурсница вернулась и заговорила на мёртвом языке, не могла остановиться. Несколько дней просидела у медсестры, Уэллспринг за ней ухаживала, пока язык наконец не побороли.
— Но дело не только в Испытании, — добавляет Эмброуз. — Перед ним — праздник Нокс. Хранителям ставят свежие свечи, вешают гирлянды из чёрного морозника и тиса. Каждый вечер в трапезной пир: горячий сидр, бульон из костного мозга и такие маленькие тёмные медовые пирожные, которые пекут лишь раз в году.
— Пирожные исключительные, — подтверждает Веронелль.
— А в Ночь демонов, накануне Испытания, весь университет надевает маски, — продолжает Эмброуз. — Все в чумных масках с длинными клювами и чёрных мантиях, все идут в Шествии Безымянных. Молчаливый марш по коридорам, а потом через мост на кладбище: все в масках, все с фонарями. Никто не говорит. Ты не должен знать, кто идёт рядом. Смысл в том, чтобы на одну ночь стать одним из мёртвых, идти среди них на равных.
— Звучит… — начинаю я.
— Страшно? — подсказывает Авелин. — Так и есть. Страшно и весело. Вас сотни, все в масках, из-за клюва толком ничего не видно, свет только от фонарей и красного неба, а в коридорах эхо, и слышишь лишь шаги и дыхание. В прошлом году кто-то упал в обморок на мосту, двое об него споткнулись, и кто-то успел сломать нос ещё до начала Испытания.
— И ещё в Ночь демонов разводят Костяной костёр, — добавляет Эмброуз. — Во дворе кладбища. Студенты сжигают подношения своим мёртвым: письма, памятные вещицы, мелочи. Есть глинтвейн и то жуткое пойло, которое Хетч гонит у себя в башне и делает вид, что никто не знает. — От одной мысли его передёргивает.
— Пойлом Хетча можно снимать лак, — морщится Авелин. — В прошлом году я выпила полчашки и сутки не чувствовала языка.
— Лучшая ночь в году, — просто говорит Эмброуз, завершая всё улыбкой.
— А потом Морталия, — говорит Веронелль; в её голосе чуть меньше обычной настороженности. — В конце ноября. Наш торжественный бал.
— Бал необыкновенный, — говорит Эмброуз. — Весь университет преображается. Повсюду свечи, трапезную не узнать, музыка, танцы. Там мы тоже надеваем маски, вроде чумных, только не такие…
— Уродливые, — вставляет Веронелль.
— А перед Морталией — торжественный ужин, — продолжает Авелин, не обращая на него внимания. — Меньше размаха, зато, пожалуй, больше волнений: там нужно по-настоящему разговаривать с людьми, а не просто танцевать. Через несколько недель. — Она смотрит на меня. — Уже думала, что наденешь?
Вообще-то я впервые об этом слышу, так что не думала совсем. Дома есть ткань глубокого сине-зелёного цвета, которую я берегу, и немного золотого шёлка: если хитро раскроить, может хватить на