Любимица Жнеца - Афина Шторм

один из старых Жнецов: кто-то рассказывает историю, кто-то смеётся. Я стою в темноте коридора и слушаю, как враги становятся командой, а со временем, возможно, станут и кланом, и понимаю, что давно перестала быть на этом корабле просто грузом — в то время, когда не обращала на это внимания, я начала становиться одной из стен, которые его держат. О таком не сожалеют, как о преступлении. Сарен был прав. Мне просто нужно было обойти весь корабль в темноте, чтобы поверить ему.

Перемены теперь видны повсюду, и именно они окончательно убеждают меня в том, где моё место. Кэйлис открыл архив в мастерской, и трое юных Жнецов обступили его, изучая древние письмена. Кто-то раскрыл фреску, которую старожилы держали запечатанной, и никто не спешит закрывать её снова. Элсин ходит по палубам и выглядит на десять лет моложе, ведь то, что он всю жизнь пытался сохранить по крупицам, вернулось к нему целиком. «Пустой удел» больше не звучит как затаённое дыхание. Теперь он звучит как спор о будущем, и это самый живой звук на свете.

А потом загораются огни связи — по всему кораблю, по всем каналам одновременно, — и коридоры наполняет голос, который я узнаю из тысячи: элегантный, неторопливый, холодный, как мёртвая зона. Даксира. Жива, близко и больше не притворяется, что действует чужими руками.

— У вас есть то, что принадлежит истории, — заявляет она, приятная, как лезвие ножа. — А история, как оказалось, принадлежит мне. Отдайте архив и женщину, капитан, и я позволю вашему умирающему экипажу доживать свой век в их собственном темпе. Откажетесь — и я значительно ускорю этот процесс.

Весь корабль замирает от её голоса. И я осознаю: правда, ради которой мы сражались в павшем городе, как раз и есть то, чему безмолвные хозяева галактики не позволят существовать.

У моего народа есть обряд, который не проводили уже три поколения подряд, потому что невозможно связать себя с будущим, когда решаешь, что у тебя его нет.

Я нахожу описание этого ритуала в архиве — полную версию, древнее, чем «Пустой удел», старше самого Падения. Согласно записям, он состоит из двух частей: личного союза, когда двое дают клятву верности друг другу наедине, и союза с кланом — публичного обряда, во время которого избранник объявляется перед всем народом и становится его неотъемлемой частью. Для кланового принятия нужны мир, свидетели и время, которого у нас может и не быть. Для личной связи нужны только мы двое и темнота.

Поэтому, пока флот Даксиры ещё в нескольких часах пути, а экипаж готовится к бою, который может стать для нас последним, я совершаю этот глупый, но необходимый поступок: прошу Алтею связать себя со мной сегодня ночью — тайно, первой половиной древнего обряда, которая не требует от будущего ничего, кроме того, чтобы мы встретили его связанными друг с другом, пока тьма не получила ещё один шанс забрать то, что я люблю.

— Это не свадьба, — рассказываю я ей в тишине нашей каюты, внезапно чувствуя неуверенность в каждом слове. — Это древнее, и сегодня оно меньше, чем должно быть: только мы, без клана, без свидетелей, та часть обряда, которая принадлежит лишь двоим, кто произносит клятву. Ишани верили, что истинная пара — это балласт, то, за что ты держишься, когда Вселенная пытается сбросить тебя в небытие. Это обещание быть таким балластом. Друг для друга. Если мы переживём то, что грядёт, я объявлю тебя своей избранницей в полном обряде, перед всем кланом, при свете, и каждая душа на борту станет свидетелем. Но та часть обряда — для них, а эта — только наша, и я хочу, чтобы сначала было наше. Всю жизнь я отказывался нуждаться в ком-либо, потому что нужда — это крючок, на который тебя ловят. Я больше не хочу сопротивляться. Я хочу нуждаться в тебе вслух, на своём родном языке, так, чтобы мёртвые могли это услышать.

У неё глаза на мокром месте, но она ни за что не признает это, даже под пытками.

— Произнеси слова, — просит Тея. — Научи меня моей части.

И я учу. Мы оставляем друг на друге метки — проводим тонкую линию старым пигментом вдоль ключицы, там, где пульс Жнеца бьётся ближе всего к поверхности кожи, там, где связь впервые зазвучала, когда я прикоснулся к Тее на мостике целую жизнь назад. Я произношу клятву на языке мёртвого мира, а она повторяет за мной — неуклюже, но уверенно. Связь раскрывается между нами полностью, не встречая преград, и я чувствую, как она оседает в моём сердце, как балласт в трюме, и бесконечный список моих мертвецов на мгновение замолкает, заглушённый чем-то живым.

А потом обряд оборачивается тем, чем он всегда должен был стать, и я не тороплюсь, как человек, который наконец-то верит, что у него есть время.

Я медленно раздеваю Алтею, заново изучая её, словно мне никогда раньше не позволяли этого сделать. Ритуальная ткань соскальзывает с одного плеча, затем с другого; я стягиваю её вниз вдоль тела, и она бесформенной грудой оседает на пол — и остаётся только покрытая метками кожа Теи, приглушённый свет и мои руки, неторопливо снимающие с неё одежду, пока она не остаётся полностью обнажённой передо мной, а пигментная клятва темнеет и мерцает вдоль её ключицы.

Тея помогает мне раздеться с гораздо меньшим терпением (она всегда нетерпелива) и срывает с меня ремни и всё, что под ними, пока между нами не остаётся ничего, кроме жара.

— Ты такая чертовски вкусная, — рычу я, уткнувшись ей в шею, голос охрип от желания. — Хочу попробовать тебя всю.

— Так сделай это, — выдыхает она. — Хватит болтать.

Я улыбаюсь, не отрываясь от её кожи. Не тороплюсь, ублажая её, запоминаю каждый звук, который она издаёт, выгибаясь навстречу моим прикосновениям и задерживая дыхание, когда нахожу чувствительное место. Я спускаюсь по её телу, покрывая поцелуями ключицы, грудь, впадинку на животе. Добравшись до внутренней стороны её бёдер, я смотрю на неё из-под полуопущенных ресниц.

— Скажи мне, чего хочешь, — прошу я. — Хочу услышать, как ты это скажешь.

— Я хочу, чтобы ты лизал меня, — отвечает Тея, раскрасневшаяся и бесстыдная. — Хочу чувствовать твой язык в себе, хочу, чтобы ты довёл меня до пика…

Я подчиняюсь. Припадаю к ней ртом, и она ахает, впиваясь пальцами в мои волосы. Я ласкаю её широкими движениями, заставляя бёдра вздрагивать, а потом сосредотачиваюсь на клиторе, выписывая плотные