Своенравная Жена тайного советника - Таисия Шатская

— Вы останетесь на ночь?

— Коли прикажете, останусь. Только мальчишке не я нужен, а сиделка. Жар будет ломать его до рассвета. А я бы пока лучше приготовил снадобье, коли вы настаиваете.

Лиза кивнула:

— Я сама посижу. Покажите, что делать.

Лекарь посмотрел на неё с сомнением, но возражать не стал. Объяснил про уксусные обтирания, про то, как менять тряпицы на лбу, про питьё — часто и понемногу. Лиза слушала, запоминая, и чувствовала, как внутри поднимается знакомое, почти забытое за эти недели чувство: дело, которое нужно делать сейчас, сию минуту, не оглядываясь.

Поднявшись в людское крыло, она тихо вошла в комнату, где уложили детей. Младший лежал на узкой кровати, дышал неровно, в бреду что-то шептал. Старшая сидела на полу возле кровати, привалившись спиной к стене, и не спала. Увидев Лизу, она вся напряглась, как струна.

— Не спишь, — сказала Лиза негромко.

— Не ваше дело, — ответила девочка, но голос у неё был уже не тот, что на чердаке, — тише, усталее.

Лиза села на табурет у кровати, смочила тряпицу в тазу с водой, отжала и положила мальчику на лоб. Девочка следила за каждым её движением, не мигая.

— Как тебя зовут? — спросила Лиза снова.

Молчание, только глаза блестят, как у дикого зверька.

— Не хочешь — не говори. Но мне надо как-то тебя называть.

Девочка отвернулась.

— Шурка, — буркнула она наконец. — Меня Шурка. А его — Ванька.

— Шурка и Ванька, — повторила Лиза. — Хорошо.

Ванька закашлялся, заметался на подушке. Лиза придержала его за плечо, не давая сбить одеяло, и стала шептать то, что само пришло на язык: «Тихо, тихо, всё хорошо, вода все смоет». Она сама не знала, откуда брались эти слова — из тех ли ночей, когда она сама болела в детстве и дядя сидел у её постели, из того ли, что теперь, без дяди, в ней проснулась какая-то другая, незнакомая ей самой Лиза.

Шурка смотрела на неё во все глаза. Потом вдруг опустила голову на колени и заплакала — беззвучно, вздрагивая плечами.

Лиза не стала её трогать. Сидела и меняла тряпицы, пока за окном не посерело.

Верский вернулся поздно.

Лиза услышала его шаги внизу, в прихожей, и голос камердинера — короткий, негромкий. Потом шаги стали подниматься. Она сидела в гостиной, прямая, сложив руки на коленях, и ждала.

Дверь отворилась. Верский вошёл без стука, в дорожном сюртуке, и остановился, оглядев её — с головы до ног, медленно, как осматривают вещь, которую не ждали найти на прежнем месте.

— Мне доложили, — сказал он ровно. — Что в моём доме теперь живут двое уличных детей.

— В нашем доме, — поправила Лиза.

Он едва заметно повёл бровью.

— Пусть так. В нашем доме живут двое уличных детей, один из них болен воспалением лёгких, а моя жена всю ночь просидела у его постели вместо того, чтобы спать. Я верно понял?

— Верно.

Верский прошёл к окну, остановился спиной к ней. Молчал долго. Лиза видела только его затылок и то, как напряглись плечи.

— Почему вы не оставили их там? — спросил он наконец, не оборачиваясь.

— Потому что там он умер бы, — сказала Лиза. — И потому что я так решила.

Он обернулся. Лицо его было спокойным, только в уголке рта дёрнулся мускул.

— Вы хоть понимаете, что это за дети? Кто они, откуда, кто их ищет, что они видели и на кого работают?

— Это дети, — сказала Лиза. — Девочка и её брат. Ему шесть лет. Он болен. Остальное я выясню.

Верский смотрел на неё, не мигая. Потом усмехнулся — коротко, невесело.

— Выяснит она. — Он покачал головой. — Елизавета Михайловна, вы впустили в дом двух незнакомцев в городе, где представителей вашей семьи убивают, как мух в июньский день, и не поставили меня в известность.

— Вы сами сказали, что редко бываете дома, — ответила Лиза. — И что не рассказываете, что происходит. Я не стала вас беспокоить.

Он шагнул к ней. Лиза невольно отпрянула, но сдержалась, осталась на месте.

— Меня можно беспокоить, — сказал Верский тихо. — Когда в дом приводят детей с улицы, меня можно и нужно беспокоить. Это не блажь, это безопасность.

— Моя блажь, выходит, спасла его, — сказала Лиза, поднимая глаза.

Они стояли друг против друга. Между ними было не больше шага, и Лиза снова почувствовала то самое, что всегда поднималось в ней рядом с ним — жар, от которого трудно дышать, и злость, и желание оттолкнуть, и что-то ещё, чему она упорно не давала имени.

Верский первым отвёл взгляд. Отошёл к двери, взялся за ручку.

— Пусть лекарь остаётся, пока мальчик не встанет, — сказал он, не оборачиваясь. — Детей из дома не выпускать. За девочкой приглядывать. Завтра я сам с ней поговорю.

— Она вас испугается, — сказала Лиза ему в спину.

— Может это и к лучшему, может побоится делать глупости. — ответил Верский и вышел.

Лиза осталась стоять посреди комнаты. Сверху, из-под потолка, снова донёсся кашель — ровный, настойчивый, как напоминание, что ночь ещё не кончилась. Она подобрала юбки и пошла наверх.

Глава 17

Ночь Лизе не запомнилась как сон: она провалилась в неё с открытыми глазами, а вынырнула оттого, что в комнате стало тише. Так тихо, что слышно было, как под дверью скребётся мышь и как на лестнице оседает свеча в огарке.

Она сидела в кресле, придвинутом к кровати Ваньки. Плечо затекло, шея болела от неудобного положения. Кашель, не отпускавший мальчика весь вечер, теперь затих. Лиза не сразу поняла, радоваться этому или пугаться, и наклонилась ближе, всматриваясь в серое лицо ребёнка.

У постели стояла Шурка.

Она не слышала, что Лиза проснулась. Стояла спиной, босая, в длинной ночной рубахе, которую горничная выдала ей накануне, — рубаха была велика, сползала с худого плеча. Девочка положила ладони мальчику на грудь, туда, где под рёбрами тяжело ходило больное дыхание, и что-то шептала. Слов Лиза разобрать не могла. Зато увидела, как по кистям Шурки пробежал тёплый отсвет — рыжеватый, как уголь, разгорающийся под пеплом. Свет лился не из свечи: он шёл изнутри, из самих пальцев, и вливался в