Дарующая нити - Тата Верная

— Не может, — согласилась она, — но мы с тобой не муж и жена.

— Ну как же, родная моя, — решил я сделать ставку на документы. Она заинтересовано повернулась, а я продолжил: — ты моя жена, а я твой муж.

— Ты спятил на почве отказа⁈ — от этих её слов волка подбросило, и он грозно зарычал на её злые слова. Еле удержал. Он требовал закрепить своё право и получить свою собственность.

Я достал из кармана её паспорт и протянул ей. В паспорте было и наше свидетельство о браке. Она долго рассматривала его, а потом спокойно произнесла:

— Вы ошиблись. Перепутали меня с кем-то. Я — Марина Викторовна Вересова.

Я с трудом удержался, чтобы не вцепиться и не начать целовать её, чтобы она поняла, кто она такая на самом деле.

Но я протянул ей свидетельство о восстановлении и об изменении имени.

Такой реакции я не ожидал: она швырнула в меня документы и попыталась открыть дверь. Да что с ней такое! Я что, такой страшный⁈ Или злой⁈ Или гадкий⁈ Я не выдержал и с силой прижал её к себе, чтобы не вырывалась. С угрозой произнёс:

— Если попытаешься исчезнуть и сбежать, то твоего любимого Харона посадят на долго за удержание в заложниках жены одного из влиятельных людей. Хочешь?

Она замотала головой. Меня накрыло волной её страха. Она опять меня боится!

— Будешь слушаться?

Кивнула. А по лицу текли слёзы. Не этого я хотел!

— Ты отпустишь его, если я сделаю то, что ты хочешь?

— Да, моя маленькая и послушная девочка, — я развернул её к себе и поцелуями убрал слезинки. И почему она так защищает его? Он её любовник? Тогда нужно стереть память о нём как можно быстрее! И я приступил прямо сейчас: забрался под рубашку и начал ласкать её грудь, требовательно поцеловал её. Мне хотелось большего: взять её прямо сейчас, подарить ей наслаждение. Я чувствовал, что ей нравятся мои прикосновения, её тело отвечало. Зрачки её глаз стали вертикальными. Значит волчице нравятся мои ласки. Но почему её человеческая сущность так противится мне⁈

Я не хотел останавливаться, но пришлось. Насилие не входило в мои планы. Как и шантаж. Не с этого я хотел начать нашу семейную жизнь. Не с этого. Я зарылся губами в её волосы, такие мягкие и шелковистые, пусть и ядовито розовые, и застонал. Она опять вывернулась и прижалась к дверце.

А потом внезапно покраснела. По дрожащим пальчикам, которые теребили край покрывала, я понял, что она осознала, что её переодевали. И мне понравилось её смущение.

— Прости, маленькая, но пришлось снять с тебя эти вонючие тряпки. В них невозможно было различить твой запах.

Она покраснела ещё сильнее. А потом я понял, что она разозлилась. Мне захотелось смягчить сказанное:

— Ты прекрасна, когда смущаешься и злишься.

Получилось наоборот. Меня проигнорировали и отвернулись к окну.

Даааа! Меня ждут весёлые деньки.

Оставшиеся полчаса до дома она молчала всю дорогу и ни разу не повернулась в мою сторону. Ни разу! Меня это разозлило. Когда машина подъехала к крыльцу, я повернул её к себе и жёстко произнёс:

— Ты помнишь? Сейчас я отнесу тебя в комнату, тебе принесут поесть. И ты поешь. И будешь как следует есть каждый раз, когда будут приносить еду.

— Ты хочешь откормить и сделать из меня поросёнка⁈ — это было сказано таким тоном, что мне тут же захотелось съесть её всю. Целиком и немедленно. Но я продолжил, еле сдерживая свой порыв:

— К шести часам приедут гости. Тебе принесут одежду, ты оденешься и спустишься к гостям. Будешь вежливо здороваться со всеми. И не будешь пытаться убежать.

— От кого убежать? — опять этот тон. Я зарычал, но ответил:

— От меня! — хотел продолжить, но меня вновь перебили:

— Поняла!

Что-то в её тоне меня насторожило, и я переспросил с подозрением:

— Что ты поняла?

— От тебя убегать нельзя, а от гостей — можно! Я всё запомнила, дорогой!

Я подавился. От слова «дорогой» я потерял мысль, а от смысла фразы чуть не поседел.

— Убегать и исчезать во время праздника нельзя ни от кого! — рявкнул я и хотел продолжить, но меня опять перебили:

— Нет! Первое слово дороже второго! — мой мозг начал закипать, а моя девочка продолжила рассуждать невинным голосом:

— И потом, если я не смогу убежать от одних гостей, то как я смогу вежливо поздороваться с другими⁈

И ведь не поспоришь! Я грохнул кулаком по стойке машины, и она треснула. Ничего, машину поменяю. А вот моя девочка замолчала. Я уловил восхищение в её глазах. Показалось, наверное. Она испуганно глядела на сломанную часть и продолжала молчать. Не хотел я пугать мою пару, но довела ведь! Зато дальше слушала молча и кивала:

— После ужина, в одиннадцать вечера, начнётся охота. Если не хочешь, можешь не участвовать. Но если захочешь — я буду только рад! Ты поняла меня?

Как только она кивнула головой, я вышел из машины, подхватил её на руки и понёс в комнату. На меня тут же обрушился шквал её эмоций: обида, озорство, возмущение, решимость, какой-то задор, злость, заигрывание, боль… Мой волк взвыл и забился в дальний угол моего сознания, бросив меня одного разбираться с хаосом мыслей этой несносной девчонки. Богиня! Ты меня наградила или покарала за что-то⁈ Пока я нёс её, Мара болтала ногами, раскинула руки так, что пришлось изловчиться, чтобы войти в дверь. Она вертелась на руках как уж, я еле удерживал её. Я остановился.

— Ты уже забыла о нашей договорённости? — рявкнул я, не выдержав.

— Нет! Я же не пытаюсь сбежать, не исчезаю…

— Но ты вырываешься как…

— А про вырываться ты ничего не говорил! — припечатала она.

И не поспоришь ведь! Мы двинулись дальше. Её неудержимая радость и веселье затопили меня, убив напрочь все мысли в голове.

Она делала всё,