Мастер теней и его пленница - Эла Завейская

— Я ничего не знаю. — Она смотрит в воду и всем видом показывает, что не желает больше говорить.

— Розалин?

— Мне позволено говорить о воде и о платье.

Платье приносят серо-серебряное, тяжёлое, с длинным рукавом. Я такого платья в жизни не видела.

Розалин застёгивает мне ворот, и я вижу свои руки.

Там, где ткань касается меня плотно — на запястьях, на локтях, на груди, — она темнеет. Серебро становится цвета графита, а потом неохотно светлеет обратно.

— Что это?

— Зимняя ткань показывает тепло, — говорит Розалин. — Здесь её надевают на людей, чтобы понимать, не собирается ли человек умереть.

— То есть любой, кто на меня посмотрит…

— Увидит, где вам жарко, а где холодно.

Розалин уходит, оставив хлеб, мясо и кувшин с чем-то тёмным. У двери она останавливается.

— Ешьте. И ни с кем не разговаривайте.

Дверь закрывается.

Я ем всё. Голодная я думаю хуже, а думать мне понадобится много.

Потом беру керамическую миску, взвешиваю её в ладони и роняю на камень. Осколков получается пять. Три я собираю на поднос, один самый длинный заворачиваю в клок рваного платья и загоняю глубоко в матрас, у самой стены.

Тень наблюдает за этим из угла.

— Собираешься донести? — спрашиваю я.

Тень не реагирует.

* * *

Ночью я узнаю, что у здешнего неба звёзд слишком много.

Я стою на табурете, упираюсь локтями в подоконник и смотрю наружу. Луна висит низко, крупная, с рыжей каймой, и за час она сдвигается ровно на палец. Целые россыпи звёзд складываются в незнакомые созвездия. Ковша нет. Полярной звезды тоже не видно.

Неужели я в другом мире?

До сих пор я думала только о том, как выбраться из башни. Найти дорогу, попросить помощи, добраться домой. Но теперь смотрю на чужое небо и понимаю, что даже не знаю, куда идти. А что, если дороги домой вообще нет?

Счёт на сорок тысяч, который заказчик обещал закрыть в понедельник. Ноутбук с треснувшим углом остался в сумке во дворе.

И что же дальше?

Я сажусь на пол под окном и сижу там долго, обхватив колени.

Хочется плакать, но слёз нет.

Я перебираюсь на кровать и чувствую, как что-то в комнате меняется.

И замечаю тень, которая отделяется от угла и течёт по полу в моём направлении. Поднимается по ножке кровати, по краю одеяла, ложится у моей ноги и ждёт.

Я всматриваюсь в тень и вспоминаю, как он на меня смотрел, а я плыла. Как по коже скользили ленты, а я стояла посреди комнаты, желая лишь одного… Щёки снова горят. Хватит.

Так произошло только потому, что они застали меня врасплох. Но больше у них ничего не выйдет.

Подтягиваю колени к груди и изучаю тварь, застывшую у самого края одеяла. Она не шевелится, терпеливо ожидая. Я решаю проверить, чего именно.

— Назад, — произношу я тихо.

Тень послушно перетекает на ладонь. Я наблюдаю.

— Ко мне.

Она возвращается к ступне и замирает.

— Стой.

Стоит.

Она меня слушается.

Ладно. Теперь разберёмся, что у меня есть.

У меня есть комната одиннадцать шагов на семь. Окно, под которым сорок метров камня. Дверь с замком снаружи. Служанка, которая говорит о воде и о платье, и замолкает на всём остальном. И тень, которая идёт ко мне на голос.

Я понятия не имею, где оказалась и как вернуться домой.

Но ещё у меня есть я. И терпения мне не занимать. Я обязательно всё узнаю.

Тень поднимается по краю простыни и трогает мою щиколотку.

Тепло ползёт вверх по ноге. Я закрываю глаза на секунду и позволяю ему разойтись, и это ошибка, потому что мне сразу хочется, чтобы прикосновение повторилось. Тень читает меня. Она возвращается и повторяет медленнее.

Руки становятся холодными. Ступня, которую тень трогала первой, тоже холодная, будто я держала её в снегу. Я подношу ладонь к синему свету жил под потолком — ногти с сиреневым отливом.

А вот тень на моём запястье, напротив, теплеет.

— Ах ты, — выдыхаю я. — Ты меня ешь, что ли?

Тень замирает.

— Прочь, — говорю я.

Тень медлит.

— Прочь.

Она отпускает запястье, сползает на простыню и останавливается на расстоянии. Собирается в плотный сгусток и лежит там — маленькая, тихая, — и от неё ко мне идёт назад тонкая струйка тепла, и пальцы у меня опять начинают гнуться.

Я растираю ладони и смотрю на неё.

— Так, — говорю я. — Значит, договоримся.

Тень подаётся ближе.

— Я даю тебе тепло. Ты за это делаешь, что скажу.

Я пока не знаю, что мне может понадобиться от этой тени, но иметь послушного исполнителя не помешает.

Она ложится мне на колени и разворачивается кольцом, вбирая жар от кожи. Осторожно — берёт по чуть-чуть.

Умная тварь.

Я ложусь. Она перебирается на моё запястье и устраивается там плотным витком, тёплая ровно настолько, чтобы меня клонило в сон, и холодная настолько, чтобы я помнила цену.

Засыпаю я с ней на руке.

Последняя мысль: утром проверю, слушается ли она при свете.

Если, конечно, проснусь здесь.

Дэвиан

Первую трещину лёд на моём окне даёт в полночь.

Я стою у стекла в трёхстах шагах от Северной башни и держу ладонь на морозном камне. И чувствую под этой ладонью пульс. Он частит. Сбивается. Выравнивается снова — там, у неё, а отдаётся здесь, у меня, будто я держу её запястье, хотя в руке у меня пусто.

Моя тень при ней. Она пьёт её тепло и отдаёт мне.

Я чувствую, как моя тень берёт тепло у её запястья и как внезапно меняется её пульс. Ощущаю линию на бедре. Знаю миг, когда смертная вздрагивает, и миг, когда сжимает простыню. Тепло идёт ко мне тонкой нитью через камень, и я стою и глотаю его, как изголодавшийся нищий.

— Вернись, — говорю я.

Тень остаётся при ней.

Я никогда не повторяю приказ. За триста лет мои тени слушались с первого слова, потому что я — их слово.

— Вернись!

Нить тепла дрожит. Смертная гонит тварь прочь и тварь её слушает.

Третий раз я произношу приказ вслух. Меня слышит караул на нижней галерее.

Но тень остаётся при ней.

Я стою до серого часа и держу руку на льду, который тает под ладонью и застывает снова.

К рассвету я знаю три вещи.

Первое: она идеально подходит. Именно её я искал сотни лет.

Второе: моя тень сменила хозяина.

И третье: эта женщина забрала у меня что-то ещё,