Баба Нюра против каменного века - Женечка Тимошкина

И будет та сходка не сходкой, а смотринами перед бойней.

Точил кость о кость старый Костень и улыбался. Голодная ждала.

Случилось это перед самой сходкой, когда мы уж и в дорогу собирались. Принёс весть Дымок, а после и дозорные подтвердили.

Помнишь то проклятое капище, тот плоский камень в подтёках, где я в ту весну нашла Ваньку? Оно ведь было рядом, в полудне пути от нашего дома, я нарочно подле него когда-то и осела. И вот к тому самому камню Костеневы псы пригнали стадо. Меченых. Тех, что наловили по дороге, по всем покорённым племенам. Согнали в загон у жертвенника, под стражей, держали связанных, голодных, обречённых, дожидаясь дня, когда придёт костяной шаман резать. И было их там, по словам дозорных, не десять, не двадцать. Сотни. Целый народ обречённых, в полудне от моего порога.

Как услыхала я это, так во мне всё и закаменело. Сотни. Связанные. Дети меж ними. И всё это на том самом камне, с которого я когда-то унесла одного. Нет, думаю. Не бывать. Я с того камня одного спасла, и не дам положить на него больше никого. Ни единого.

— Идём, — говорю Рарогу. — Сейчас. До сходки. Отобьём.

Рарог поглядел на меня и спорить не стал, только кивнул. Он-то понимал и другое, воинское: отбить меченых — это и Костеня без жертвы оставить, и силу к себе прибавить. А я понимала своё, бабье: там дети на камне. И этого мне было довольно.

Уязвимых, баб с детьми да слабых, мы за стену не пустили, велели сидеть, а чуть что, уходить в тёплую пещеру. А сами, дружиной, с десяткой моих обученных, с воинами при обсидиановых жалах, пошли на капище. Скоро, ходко, к ночи поспели. Залегли в кустах над лощиной, поглядели. Так и есть. Костры, загон из жердей, в загоне тьма народу, серая, поникшая, а вкруг стража, Костеневы, лютые, с дубьём да копьём.

И ударили мы.

Первым — Рарог. Поднялся он во весь рост над лощиной, и в ладони его вспух огненный шар, тот, что я его катать выучила, и метнул он его в скопище стражи, и грянул шар, и раскидало их огнём, и стало светло, как днём. А следом и пошло. Полетели огненные шары, защёлкали водяные хлысты, взрыли землю под ногами врага ямы, выросли каменные колья. Мои обученные били скупо, точно, страшно, как я учила, и валилась Костенева стража, не понимая, откуда смерть.

А Ваньку я поначалу держала за спиной, при себе, и в самую кашу не пускала: мал ещё, сердце не на месте. И только как стало ясно, что одолеваем, что ломим, пустила я его вперёд, к тому самому камню, с которого его снесли когда-то на смерть. И то сторожила глазом каждый его шаг. А он бил водяным хлыстом направо и налево, морозил, сёк, и не было в лице его страха, одна светлая ярость. Дитя пришло на свой камень не жертвой. Хозяином пришло.

И тут показал себя и Дымок. Лежебока, обжора, что год отлынивал от всякого дела, обернулся вдруг тем, кем был на самом деле: чёрной смертью. Метнулся он в гущу стражи тенью, огромный, бесшумный, и пошёл рвать, и враги падали под ним, не успев и вскрикнуть. «Дети ночи», зашептали потом уцелевшие в ужасе. Видать, и впрямь дитя ночи.

Недолгой была та сеча. Стража, привыкшая гнать связанных да резать беспомощных, не знала, что делать против огня с неба, против воды-бича, против чёрного зверя из тьмы. Кто полёг, кто бежал в ночь, бросив всё. И стихло. Догорали костры, дымилась взрытая земля, а мы стояли, тяжело дыша, посреди отбитого капища.

А после кинулись мы к загону. Я первая. Распахнули жерди, и хлынул на нас тот серый, обречённый народ, и был это сперва не радостный крик, а ужас: они-то думали, пришли их резать, новые палачи. А как поняли, что свободны, что отбили их, что больше не на камень, тут и началось. Падали на колени, плакали, хватали нас за руки, за полы. Бабы, мужики, старики. И дети, дети, господи, сколько там было детей, связанных, стылых, как мой Ванька когда-то. Я ходила меж ними, резала путы, поднимала с земли, утирала, приговаривала, как умела всю жизнь: тише, тише, маленький, всё, кончилось, никто тебя больше не тронет. И сама ревела в голос, не таясь. Сотни. Сотни живых душ, отнятых у того камня. У той самой Голодной, у которой я когда-то отняла одного.

Увели мы их всех. Всех до единого, кто был в загоне. Кормили, грели, выхаживали хворых, и влились они в наше племя, прибавив и числа, и силы, и меченых меж ними оказалось без счёта, новых одарённых, что я после учить буду. А Костень остался без своей жертвы. Без всего стада, что копил под великий день. Отняли мы у него и добычу, и Голодную его оставили голодной.

Стояла я на том отбитом капище, на рассвете, глядела на пустой жертвенный камень, на котором когда-то нашла стылого светлого мальчишку, и думала: вот и замкнулся круг. С этого камня всё началось, на этом камне многое и кончится. Пришла я сюда первой, одна, бабой в халате, и унесла одно дитя. А ухожу с сотнями. Не дала Голодной её жертвы. И покуда жива, не дам.

А впереди была сходка. И на сходке ждал нас Грым со всей своей ордой, и Костень, у которого мы только что вырвали из рук его страшное дело. Теперь уж было ясно: добром не разойдёмся. Но шли мы туда не теми, кто год назад хоронился в пещере. Шли народом, сильным, выученным, отбившим у смерти сотни своих. Шли с поднятой головой.

Пускай ждёт нас Грым. Пускай ждёт его Голодная. А мы идём.

От автора. Если читается легко и тепло, буду рада вашей звёздочке. А комментарии я читаю все до одного, они мне как та самая полынь с клубникой. Женечка.

На ту же осеннюю сходку,