Своенравная Жена тайного советника - Таисия Шатская

— Спасибо, — сказала Лиза. — Я не заслужила такого подарка.

— Глупости. Ты же нам не чужая.

Она обняла её снова, и Лиза почувствовала, как сильно та прижимает её к себе — точно боится отпустить. Потом Анна поднялась, сослалась на поздний час и ушла, пообещав приехать ещё.

Лиза поднялась в спальню и положила медальон на туалетный столик.

Она ещё раз взглянула на медальон, потом задула свечу у кровати и легла. Сон пришёл быстро, тяжёлый, без сновидений.

Глава 24

Он вернулся, когда дом уже отходил ко сну, — только в передней горела одна свеча, и лакей, дремавший на сундуке, вскочил, заслышав шаги. Верский снял перчатки, отдал шинель, не сказав ни слова, и поднялся по лестнице, ступая тяжело, всей ступнёй, — за день накопилась та усталость, от которой не спасал ни чай, ни холод умывания.

В спальне было темно и тихо. Штора на окне сбилась, и лунный свет лежал на полу узкой косой полосой, добираясь до ковра. Лиза спала на боку, подтянув колени, укрывшись по самые плечи. Он постоял в дверях, привыкая к темноте, и только тогда заметил на туалетном столике вещицу — овальный медальон на цепочке, оставленный среди шпилек и пудреницы. Он не узнал его.

Верский подошёл бесшумно, как умел ходить только дома, взял медальон. Металл был тёплым — не от руки, а от нагретого за день воздуха. Крышка поддалась сразу, с тихим щелчком, слишком громким в спящей комнате. Он замер, глядя на кровать. Лиза не шевельнулась, только дыхание её на миг сбилось и снова выровнялось.

Внутри было два портрета. Он узнал обоих прежде, чем разум успел подобрать слова: Анна Дмитриевна Устюгова и брат её Григорий. У Григория на портрете было мягкое улыбчивое лицо, человека не встречавших жизненных невзгод. Анна смотрела с другого овала, и в её взгляде ему почудилось то же самое: уверенность людей, не знавших отказа.

Он держал медальон на ладони. Большой палец замер над портретом Григория, не касаясь стекла. В груди сделалось холодно, как будто распахнули окно в стылую ночь.

Зачем этот медальон лежит в спальне его жены? Он помнил, как сам распорядился не передавать Лизе писем Григория. Знал, что тот писал. Знал, что письма шли и шли. И вот теперь портрет этого человека лежит у её постели. Она держит его рядом, под рукой, как дорогую сердцу вещь.

Он закрыл медальон, сжал его в кулаке. Потом разжал пальцы и положил на место, точно так, как она лежала. Цепочку расправил, чтобы не выдать прикосновения.

Верский не будил жену. Он ещё раз взглянул на неё: во сне она казалась еще моложе и беззащитней, — и от этого было хуже. Он вышел, притворив дверь, и спустился в кабинет.

Свечей не зажигал. Сел в кресло, не снимая сюртука, налил из графина вино, терпкое и кислое, облегчения оно не принесло. Пил медленно, глядя в тёмное окно, в котором отражался только он сам: бледное пятно лица над тёмным воротником.

Он не спрашивал. Он не умел спрашивать. Умел считать, взвешивать, сопоставлять. И выводы получались ясные, неумолимые, но на этот раз, увы неверные. .

Анна Светова когда-то выбрала Петра Стоянова. Он помнил, как стоял в той гостиной, как она отвела глаза. Помнил, как вся его юношеская злость сжалась в одну точку и осталась в нём на годы. Теперь у его жены в спальне лежит портрет другого мужчины — того, кто мог бы стать её мужем. Того, кто писал ей. Того, кого она когда-то выбрала сама.

Верский поставил пустой стакан на стол, снял сюртук, оставшись в рубашке. Встал у окна и долго стоял так, сцепив руки за спиной, глядя на тёмную улицу. В стекле его лицо было неподвижно, как у человека, который уже принял решение, но ещё не знает, каким словом его назвать.

Через два дня был святочный бал у Салтыковых. Лиза ехала туда с непривычным оживлением: после месяцев затворничества, после дома на Миллионной, где тишина стояла в углах, как сухой холод, ей хотелось света, музыки, чужих голосов. Верский сидел напротив в карете, молчаливый, глядя в тёмное окно. Она уже научилась не пытаться разговорить его в такие минуты.

В зале её сразу оглушило: звуком, светом, запахами.. Она огляделась, ища знакомые лица, и не сразу заметила Григория. Он заметил её первым — уже кланялся, пробираясь сквозь толпу, высокий, с той улыбкой, которую она помнила с детства.

— Княжна, — сказал он, но поправился с запинкой: — Графиня. Позвольте пригласить.

Она подала руку раньше, чем подумала. Так обрадовалась, что появилась возможность с ним поговорить. Это же был Гриша, с которым она выросла, приятель по детским шалостям, нельзя просто вычеркнуть его из жизни.

— Называй меня Лизой, как прежде. Пусть всё между нами будет, как прежде — сказала она тихо, надеясь, что Гриша поймёт, как понимал её всегда. Поймёт и простить, хотя её вины в случившемся и не было. Гриша кивнул, и на сердце потеплело.

Музыка понесла их. Григорий вёл уверенно, рука его лежала на её талии ровно, без лишнего. Они говорили о пустяках: о соседях, о том, как в детстве прятались от дождя в старой беседке, о собаке Устюговых, которая, оказывается, ощенилась. Лиза смеялась, запрокидывая голову, и не думала о том, как выглядит со стороны. Ей было хорошо — так, как не было давно.

— А помнишь, как ты учил меня стрелять из лука? — спрашивала она.

— И ты попала в окно оранжереи.

— Это был ветер.

— Ветра не было, Лиза. Совсем не было.

Она смеялась снова, и смех её летел над залом.

Верский стоял у колонны и смотрел. Он видел, как близко склоняется к ней лицо Григория, как его рука лежит на её талии — там, где должна была бы быть только его рука, мужа. Видел, как она улыбается, как оживает её лицо, как запрокидывается голова. Она никогда так не смеялась с ним. С ним она смотрела в сторону, сжимала пальцы на коленях, отводила глаза. А с этим — с этим — она была вся наружу, вся тёплая, вся светлая.

Он сжал бокал. Стекло было тонкое, тёплое от ладони. Он держал его так, что побелели пальцы, и не пил. Внутри что-то поднималось — не ярость даже,