Что цветёт на бесплодных землях - Марго Смайт

Ночные занятия с Эйнаром — единственная часть моей жизни в эту пору, которая не становится рутиной, и неизменный распорядок предшествующих им дней лишь усиливает их волнующую остроту. Ни одна ночь не похожа на другую. Я перенесла вещи в его квартиру, и теперь здесь едва ли найдётся хоть сантиметр пространства, который мы ещё не осквернили. К тому же на природе вокруг есть немало мест, куда мы наведываемся с той же целью.

Опасность быть застигнутыми становится ещё более захватывающей из-за дополнительного риска нападения забредших сюда бродяг — риска, которым Эйнар, похоже, наслаждается не меньше меня. Но, хотя я всегда беру с собой лук, пользоваться им пока ни разу не пришлось.

— Ещё? — спрашивает Эйнар, указывая на мой пустой бокал и поднимая бутылку, чтобы подлить вина.

— Выпьешь со мной?

— Не-а, — решительно качает он головой. Он всегда пьёт очень умеренно.

— Тогда нет. Как я могу предаваться излишествам, когда ты так воздержан?

Он издаёт горловой звук и вдруг выглядит смущённым.

— Дело не в воздержанности, — говорит он, ставя бутылку. — Алкоголь пробуждает во мне худшее. Из-за него я ввязывался во всевозможные драки. Большинство выигрывал, хотя и не без сувениров на память, — он указывает на слегка искривлённую переносицу. — В молодости я немало бед так натворил.

— Повезло, что ты такой здоровяк. А то сувениров могло бы оказаться больше, — легко, непринуждённо говорю я, хотя дрожь в его голосе и беспокойство в глазах выдают, что он хочет рассказать больше и одновременно боится.

— Нет, не повезло. Потому что худшее, что я когда-либо сделал пьяным, — худшее, что я вообще когда-либо сделал, — случилось не в пабе, — он судорожно вдыхает, а я обхватываю его руку обеими ладонями, побуждая продолжать, хотя мне самой уже страшно узнать то, чем он хочет со мной поделиться.

— На втором курсе у меня была девушка. Я тогда ещё жил в Исландии. Она была миниатюрной, как ты. И, что ещё хуже, чуть ли не самым кротким человеком из всех, кого я встречал…

Я резко сажусь, по телу расползается холодный ужас. Я была готова услышать рассказ о том, как он случайно покалечил другого мужчину в драке. Но уже понимаю, что история будет куда мрачнее, и мне хочется лишь закрыть уши. Даже осознавая, насколько трусливо с моей стороны не желать этого слышать.

Мне больно видеть, как Эйнар побледнел, слышать, как дрожит его голос.

— Однажды после экзаменов мы вместе напились… и начали вроде как драться в шутку. Уже звучит чертовски зловеще из-за слова «драться», но, клянусь, ничего такого не было. Она затевала подобное чаще, чем я, а я уже прекрасно понимал, насколько силён, и следил за тем, чтобы не причинять ей боли. Мы, по сути, ещё были подростками, и всё в её поведении говорило, что ей нравится…

Он тяжело вздыхает, растирая лицо. Я тянусь за пледом и укрываюсь. Про холод я давно забыла, но вдруг чувствую себя неуместно обнажённой.

— Не знаю, в какой именно момент и даже почему, но в ту ночь всё стало грубее. И стало совершенно ясно, что ей такое не нравится. Вдруг она уже не дралась со мной в шутку, а сопротивлялась по-настоящему. И я не сразу остановился. Потому что её отказ, её слабое сопротивление, абсолютная власть, которая у меня была над ней… блядь, меня это возбуждало.

Он поднимает глаза и смотрит прямо в мои. Кровь словно леденеет, каждый удар сердца посылает по груди волну холода.

— Ты её изнасиловал? — шёпотом задаю я вопрос, который так страшно произнести, что меня накрывает сильнейшая тошнота.

— Нет, — тут же отвечает он к моему огромному облегчению и с такой искренностью, что я ему верю. — Нет, не изнасиловал. Мне хотелось бы думать, что я бы этого не сделал. Но я остановился, только когда раздел её и прижал под собой, совершенно беззащитную. Словно в голове щёлкнул выключатель. Только тогда она заплакала…

Его губы кривятся от такой сильной ненависти к себе, что это потрясает меня ещё больше, чем признание. Я чувствую нежеланный укол жалости к нему. К злодею, чьих тёплых объятий жажду, даже пока он рассказывает о своих преступлениях.

— Разумеется, после этого она не хотела меня видеть. На следующий день я написал ей и заверил, что, если она обратится в полицию из-за нападения, я признаю вину и приму любые последствия. Я почти надеялся, что она так и поступит. Но она не стала.

Его тон и взгляд почти не оставляют сомнений в искренности раскаяния.

— После этого я не мог остаться. Мы оба учились в Рейкьявикском университете, и она выходила из помещения, стоило мне войти, или переходила улицу, чтобы не идти по одному тротуару со мной. Она убегала при виде меня. Это было невыносимо. Поэтому я перевёлся в Эдинбургский университет и уехал из страны, чтобы ей больше не приходилось со мной сталкиваться. Интересно, знала ли она когда-нибудь, что я раскаиваюсь? Интересно, имело ли это для неё хоть какое-то значение? Наверное, нет.

— Возможно, имело, — мягко говорю я, но сомневаюсь в собственных словах.

— С тех пор я так и не возвращался в Исландию, как бы сильно ни хотелось. Даже на похороны отца. Слишком прочно убедил себя, что не имею права, пока она там.

Я моргаю, и из глаз текут слёзы.

— Ты знаешь, что с ней стало? — нерешительно спрашиваю я. — У неё нормально сложилась жизнь?

— Ну, она окончила университет и стала психотерапевтом, как всегда хотела. И вышла замуж за человека, который, я знаю, был гораздо лучше, чем я когда-либо стану. Не прошло и года, как она забеременела.

Я улыбаюсь и впервые на моей памяти не испытываю ни зависти, ни обиды на эту женщину, которой так легко дался путь к материнству.

— Надеюсь, она была счастлива. Вскоре после Вспышки мне написал старый сосед отца, Гуннар, помнишь, я рассказывал о нём? Он сообщил, что её убили. На неё напал заражённый турист. Она была на третьем триместре.

Несколько мгновений мы оба молчим.

— Поэтому, оставаясь наедине с женщиной, я никогда не выпиваю столько, чтобы опьянеть, —