Темнейшее искусство - Карина Халле
Кажется, я наблюдаю магическую работу, для которой у меня нет названия. Про себя стала называть её вытягиванием. Думаю, она тянется на ту сторону. Думаю, тянется туда и сейчас, пока я пишу, и что тянется уже дольше, чем любой из нас здесь пробыл. Думаю, посетитель не сам это делает, а приехал наблюдать, как делают. Кто — пока не знаю.
Напишу ещё, если смогу. Если больше от меня не будет вестей, не ищи. Прочти и сожги эти письма.
На этом письмо обрывается. Подписи нет.
Листаю записи. Розалина Фарадей умерла осенью 1762-го. По-видимому, чахотка. Ничего необычного.
Откидываюсь на спинку стула, обдумываю. В графике у меня в голове сами добавляются ещё три строки. 1762-й. Недостача пяти тел. Посетитель. Столица, которая не ответила. Вытягивание.
Думаю о Сейбл на поляне в Нокс Анима, о том, как она открыла рот и заговорила чужим голосом, и стараюсь не содрогнуться. Небо — кожа, натянутая на рот. Рот давно открыт. Он всё ещё голоден.
Складываю письмо обратно в пакет и возвращаю его точно на прежнее место, в то же положение, с каталожной биркой, повёрнутой так же, как она лежала под пылью. Потом в темноте иду в преподавательские комнаты, на пандусе прохожу мимо Розалины Фарадей и останавливаюсь у её колыбели. На миг кладу ладонь на латунь, не касаясь черепа.
В эту ночь тоже не сплю.
В среду — занятие на кладбище. Второкурсники у моста; я спускаюсь из длинной галереи с фонарём и записями, сумеречное небо мутно-сливовое, и у моста Карантис.
Его никогда не бывает у моста перед занятием на кладбище. Чёрная мантия, капюшон откинут, он рядом с Хетчем, что-то обсуждает, но смотрит на моих студентов.
Особенно на Сатурну: стоит среди остальных в жёлто-зелёном платье, оттеняющем огонь волос.
Рука крепче сжимает фонарь.
Он подходит к группе, поднимает руку ладонью вверх и любезно произносит:
— Грейторн. На пару слов.
Сатурна, Холлуорд и Кейн тревожно переглядываются, и она идёт к нему.
Карантис отводит её от группы — не настолько далеко, чтобы я не видел, но достаточно, чтобы не слышать. Склоняет к ней голову, что-то говорит. Его лицо, как всегда, бесстрастно, а у неё такое, каким бывает, когда она сосредоточена на том, чтобы тоже ничего не выдать.
Я уже иду к ним, прежде чем успеваю себя остановить.
Рука сжимает мой локоть.
— Осторожнее, профессор.
Опускаю глаза: Нелль у плеча. Отошла от группы, держит меня за локоть легко, крепко и совершенно недвусмысленно, а смотрит на мост, не на меня.
Слежу за её взглядом и успеваю увидеть: Карантис выпрямляется, ненадолго кладёт ладонь Сатурне на плечо — сперва кажется по-отечески, но я знаю, что здесь больше смысла, — поворачивается и идёт в Мортис, по пути мимо меня. Его глаза находят мои, на секунду удерживают, и я почти вижу, как он делает мысленную заметку: наверное, замечает, что я собирался подойти и влезть в их дела.
Сатурна возвращается к группе. Лицо сдержанное, спокойное, но на меня не смотрит.
— Ну что, идём, занятие начинается, — говорю всем, когда выходим на мост к кладбищу.
Занятие проходит неплохо. Для упражнения в чтении я разбил всех на пары; Сатурна, похоже, хорошо справляется вместе с Эмброузом.
Через час звучит колокол, студенты собираются.
— Грейторн, прежде чем уйдёте, на пару слов, пожалуйста, — окликаю её.
Некоторые, уходя, оглядываются, но я не обращаю внимания и сохраняю как можно более профессиональное выражение лица.
Сатурна кивает.
— Хорошо.
Остальные один за другим возвращаются по мосту, на кладбище остаёмся лишь мы, ворота в конце моста закрываются с одиноким скрипом.
Она выжидательно смотрит.
— Чего хотел Карантис? — спрашиваю я.
— А. Сказал, ему любопытно, что я видела за завесой на Испытании. Сказал, чувствует: в этой истории есть кое-что ещё.
Я хмурюсь.
— Только это и сказал?
— Да, именно этими словами.
— А вы что ответили?
— Что я назвала Пьетранеру и дала полный ответ, и не понимаю, чего ещё он хочет. Он сказал, что не намекает, будто я сделала что-то не так. Сказал, что спрашивает из академического интереса. Сказал, если вспомню что-нибудь ещё, могу в любое время прийти к нему в кабинет и обсудить это.
— М-м, — размышляю я. Нет, мне совсем это не нравится, особенно после подслушанного той ночью.
Я долго смотрю в землю: посмотрю на неё — и сделаю то, чего ещё не решил делать.
— Вы ему больше ничего не сказали?
— Нет. А зачем? Что я скажу?
Пожимаю плечами.
— Не знаю. Наверное, просто… паранойя. Я тревожусь за вас, Сатурна. Боюсь, он знает.
— Да уж, нас таких двое.
Она не сдвинулась. Стоит между двумя надгробиями, фонарь сбоку, волосы выбились у лица, как на причале. Щёки и нос розовые от холода, губы чуть приоткрыты, влажные, мягкие и…
Вопреки всему, что я себе говорил о том, как отчаянно нужно держаться от неё подальше, я делаю ровно наоборот, мать его.
Шагаю к ней, обхватываю ладонью лицо. От прикосновения её веки трепещут и закрываются, фонарь у ног освещает нас снизу.
Сейчас я переступлю черту — и, кажется, назад уже не вернусь.
И мне всё равно.
Глава
восемнадцатая
САТУРНА
Ладонь База у меня на щеке.
Не знаю, что он собирается сделать, а потом знаю: ещё не успела додумать, как его губы уже на моих.
Это не тот поцелуй у морской стены. В том ещё были осторожность, неуверенность — хотя бы поначалу. В этом — сплошная решимость. Его рот горячий, раскрытый, влажный, рука на затылке уже притягивает меня, и всё самообладание уходит с одним выдохом.
Я отвечаю. Не ответить невозможно.
Хватаюсь за сюртук спереди, тяну; он резко, стремительно склоняется, руки разом везде — на талии, бедре, пояснице, — прижимают так, что сквозь шерсть сюртука и платье я чувствую его во всю длину. Прижимаясь ко мне, он твёрд как камень. Твёрдый и несколько пугающий.
Но я всегда готова принять вызов.
С глухим звуком он ведёт меня назад, пока я не упираюсь задом в надгробие; придавливает к нему бёдрами, не отрывая губ, поднимает руку к горлу — большой палец у челюсти, остальные сбоку шеи, держат там, где ему нужно. Собственнический жест, и, судя по жару между ног, мне это, оказывается, нравится.
— Баз… — шепчу в его губы.
— М-м, — отвечает он; губы