Своенравная Жена тайного советника - Таисия Шатская

— Пусто, — сказала она раньше, чем он спросил.

Он кивнул, будто знал ответ заранее. Может, и знал — он всегда считал вперёд, и счёт его редко ошибался.

— Император подписал сближение с Францией, — сказал Верский. — Уитворта выдворяют из Петербурга.. Бонапарт теперь первый консул, и Павлу это нравится. Двор в бешенстве. Те, кто кормился с английской руки, остались без корма и без будущего.

— Это хорошо или плохо? — спросила Лиза, хотя понимала, что он ответит.

— Для России — хорошо. Для Павла — смертельно. — Он отошёл от окна, сел к столу, но к еде не притронулся. — Англичане вновь активизировались. Цифры сходятся только так: чем ближе Павел к Бонапарту, тем туже петля на его шее. Удавка уже затянута. Осталось понять, кто накинет её первым.

— Пален, — сказала Лиза.

— Пален. Он больше не прячется. На совете при всех говорит, что французский мир — измена. Что мои расчёты — колдовство в пользу Бонапарта. Что императора водят за нос.

— А император?

Верский усмехнулся одними губами — той своей улыбкой, от которой Лизе всегда делалось не по себе.

— Павел не знает, на чью сторону встать. Он любит нас обоих. То есть никого. И потому не встаёт ни на чью. Это хуже всего — он боится выбрать, а тот, кто боится, проигрывает не тому, кто сильнее, а тому, кто решительнее. Пален решительнее.

Лиза опустилась на стул напротив. Свет от свечи падал Верскому на скулы, и она вдруг увидела, как он постарел за год, — не лицом, а тем, как держит шею, как медленно моргает, будто пережидая боль.

— Что ты сделаешь? — спросила она.

— Пока ничего. Ждать. Считать. И не дать им добраться до тебя и до Петра раньше, чем до императора.

Он впервые за вечер посмотрел ей прямо в глаза, и Лиза выдержала этот взгляд, хотя внутри всё сжалось.

— А Ладога? — спросила она.

— Ладога подождёт. Люди — нет.

Ночью Лиза не спала. Лежала, слушала, как внизу ходит Верский — ровные, тяжёлые шаги, от стенки к стенке кабинета. За окном выла собака, и ей отвечала вторая, дальше. Потом настала тишина, и в этой тишине Лиза услышала, как под полом скребётся Булка, которую теперь отпускали гулять по дому, для общения с товарками. Крысоловки по дому убрали, а Шурка заключила с хвостовой ордой пакт о дружбе и сотрудничестве, как назвал его Верский. Для крысиной братии оставлялись припасы в специально отведенной кладовке, в остальных частях дома они более не появлялись. Зато Верский получил армию отличных шпионов, для которых нет закрытых дверей.

Она поднялась, накинула платок, спустилась в тёмную кухню. Шурка сидела на лавке, закутавшись в тулуп, и держала Булку на коленях. Крыса замерла, только нос дёргался, нюхая воздух.

— Опять? — тихо спросила Лиза.

— Говорит, они ближе, — сказала Шурка. — Сегодня один стоял у чёрного крыльца и дышал в щель. Пахнет тем же. Табак, мокрый пёс, порох.

Лиза подошла, села рядом. От Шурки пахло сеном и тёплой шерстью, как от зверька. Лиза обняла её за плечи, притянула к себе.

— Завтра всё расскажешь Верскому. Дословно.

— Я его побаиваюсь, — сказала Шурка спокойно, без злости. — Но вам скажу.

— Почему боишься?

Шурка помолчала, перебирая пальцами шерсть на крысиной спине.

— Он на всех смотрит, будто приговор сейчас зачитывать станет, аж дрожь берет. А вы добрая, с нами возитесь, не брезгуете, и даже Булка вас любит, а она людей, кроме меня опасается.

Лиза не нашлась, что ответить. Сверху донеслись шаги — Верский перестал ходить, замер. Потом шаги двинулись к лестнице.

— Спать, — сказала Лиза. — Обе.

Шурка сползла с лавки, сунула Булку за пазуху и бесшумно ушла в свою комнату. Лиза осталась в темноте, слушая, как Верский медленно спускается по ступеням.

Глава 31

Неделю Верский не делал ничего — и это было страшнее всего. Лиза знала его деятельную натуру: он не ждал, он считал. А теперь сидел над бумагами, выходил во двор к караулу, возвращался, снова сидел. Она дважды ловила его на том, что он не читает, а смотрит сквозь страницу.

На восьмой день он сказал за ужином, не поднимая глаз от тарелки:

— Завтра возьмём.

— Кого? — спросила Лиза.

— Тех троих. Они не знают, что за ними следят. Люди Палена выставили соглядатаев против дома, но сами ходят одними и теми же дворами. Караул их ведёт от перекрёстка. Этой ночью брать.

— Я хочу быть при этом.

Верский поднял голову.

— Нет.

— Не при взятии, — сказала Лиза. — При допросе. Я имею право знать, зачем следят за моей семей.

Он долго смотрел на неё, потом отвёл взгляд и кивнул коротко, как отмахиваются от мухи. Лиза поняла: он уступил не потому, что согласен, а потому, что спорить дольше выйдет дороже.

Взяли их ночью, без шума. Лиза не слышала ни крика, ни выстрела. Утром ей доложили: трое, все живы, один при задержании выбросил пистолет в снег — тот самый, короткий, что нюхала Булка.

На допрос Лизу пустили не сразу. Верский велел ждать в передней, и она сидела на жёстком стуле, слушая, как внизу, в людской, переговариваются приглушённые голоса. Оттуда поднимался запах сырого камня и ещё чего-то кислого — не то вина, не то страха. Лиза сцепила руки на коленях, чтобы не теребить платье.

Через час за ней пришли.

В людской было темно и жарко от натопленной печи. Пленников держали по двое на лавке у стены, третьего — на табурете посреди комнаты, лицом к свету. Верский стоял у окна, заложив руки за спину. При появлении Лизы он не обернулся.

Тот, что на табурете, был молод, лет двадцати, с разбитой губой и бегающими глазами. Он то смотрел на Верского, то на дверь, будто ждал, что его сейчас отпустят. Второй, постарше, сидел у стены, глядя в пол, и не поднял головы. Третий лежал на боку на лавке, лицом к стене, и, кажется, спал или притворялся.

— Повтори, — сказал Верский. Голос его был ровный, без нажима.

Молодой дёрнулся.

— Я всё сказал... господин. Наняли нас. Через человека. Денег дали вперёд, половину. Гинеи. Английские. Я их не тратил, вот, в