Темнейшее искусство - Карина Халле
— Сатурна.
— Знаю. Я тебя держу.
— Мне холодно.
— Знаю. Мы тебя согреем.
Он хмурится.
— Что со мной случилось? Не понимаю…
Могу только покачать головой. Столького ещё не знаю. Что сделала с собой, что отдала от себя, чтобы воскресить его, — ведьма ты или нет, все знают: за магию платят, а самая тяжёлая цена — за Темнейшее искусство. Со временем узнаю всё, так легко никто не отделывается. Пока под моими руками жив мужчина, который ещё совсем недавно жив не был, и этого мне достаточно.
Не отрываю лица от его груди, чувствую, как она поднимается и опускается.
— Я всё же серьёзно, — говорит он. — Что со мной случилось?
Закрываю глаза, едва не засыпаю от изнеможения.
Но всё-таки нахожу силы ответить.
— Ты умер.
Глава
двадцать вторая
БАЗ
На потолке характерные для четвёртого этажа восточного крыла рёбра, значит, я в студенческой комнате.
А значит, что-то ужасно не так.
Какое-то время не двигаюсь. Словно язык покрыли расплавленными медяками. Голова так тяжело лежит на подушке, что боюсь вовсе не суметь её сдвинуть; в висках пульсирует несильная боль. Слева окно, за ним темно; на умывальнике напротив слабо трепещет свеча; у лампы в кресле спит прекрасная женщина, тёмно-рыжие волосы рассыпались по ней.
Смотрю на неё, мне нужно время вспомнить, кто она. Красавица, пышная, наверное, под тридцать, хотя трудно сказать: во сне, подтянув колени к груди, выглядит совсем юной, с округлыми щеками. Но чем дольше смотрю, тем яснее: что-то неладно. Бледная кожа почти серая, под глазами глубокие фиолетовые круги. Она отчасти укутана сюртуком, но в нём что-то странное и знакомое.
Это мужской сюртук.
Мой сюртук.
И он пропитан чем-то похожим на кровь.
Сажусь и тут же жалею.
Комната кружится, руки закоченели в плечевых суставах. Горло горит и внутри, и снаружи. Поднимаю руку: кожа у основания горла — влажный валик от уха до уха, жгут плоти; смотрю на пальцы — на них слабые следы крови.
Что со мной случилось?
Смотрю на девушку, и тут вспоминаю.
Сатурна.
Это Сатурна Грейторн, второкурсница и, как я подозреваю, ведьма, женщина, с которой я всё больше сближаюсь с тех пор, как она начала учиться в сентябре.
Но почему я в её комнате? Насколько знаю, мы близки, но не настолько. Я думал о том, чтобы оказаться в её комнате, о том, чтобы остаться наедине, это точно помню, но до такого наши отношения не дошли. Особенно после торжественного ужина, когда я едва её не поцеловал.
Хмурюсь, хотя череп пронзает новой болью. Последнее, что помню, — торжественный ужин. Сейчас та же ночь?
Сатурна открывает глаза, смотрит на меня.
— Баз?
Встаёт, осторожно подходит, мой сюртук всё ещё на плечах, теперь могу вблизи разглядеть его переднюю часть. Пахнет железом, ткань насквозь пропитана, стала буро-чёрной, ловит отсвет свечи. Мокрая. Мокрая от крови.
— Я здесь, ты в порядке, — успокаивает она, садясь на край кровати.
— Какой сегодня день? Какое число? — спрашиваю. Голос низкий, странный, надорванный, звучит непривычно. — Это ваша комната? Почему я в вашей комнате?
Осторожно берёт мою руку в обе ладони, такие же холодные, как мои, называет дату.
На три недели позже последней даты в моей голове — торжественного ужина.
Трясу головой, но по ней проходит новая волна боли.
— Постарайся не двигаться, — говорит она.
Крепко зажмуриваюсь, мысли мечутся.
— Не понимаю.
— Знаю. Тебе… будет нелегко. — Пауза. — Что ты помнишь последним?
Рассказываю, что всплывает в памяти. Она права, мне нелегко.
— Я… помню… всё смутно, словно смотрю сквозь паутину. Но помню торжественный ужин. Помню… как назвал вас ведьмой.
Рот открывается. Закрывается. Её взгляд опускается к моему горлу, возвращается.
— И всё?
С трудом сглатываю. Горит.
— Кажется, да. — Проблема в том, что думать больно. Словно мозг отказывается.
Но тут она крепче сжимает мою руку, и от этого движения что-то вспыхивает в памяти.
— Подождите, помню кое-что ещё, — говорю, и она выпрямляется, вся внимание. — Я… лежал, а вы держали меня за руку. На полу аудитории Полуночных занятий, вы держали меня и сказали… сказали…
Ты умер.
Смеюсь, вспомнив.
— Вы сказали, я умер.
Смотрю ей в лицо, но она не смеётся. Никогда не видел её такой серьёзной.
— Что? — настороженно спрашиваю.
Она на миг сжимает и трёт губы друг о друга, потом натянуто улыбается.
— Ты и правда умер, Баз.
Моргаю, глядя на неё. Должно быть, шутит. Не знаю, с чего шутить, когда я уже теряю воспоминания, но…
— Тебя убили.
— Прошу прощения?!
Кивает.
— Это правда. Ты умер в аудитории Полуночных занятий. Не знаю когда и сколько пролежал, но, когда я нашла, ты был совершенно мертв. Я вернула тебя несколько часов назад.
Слышу слова, но смысла в них нет.
— Но я не мёртв…
— Знаю. — Теперь она широко улыбается от облегчения, в глазах слёзы. — Больше не мертв. Я пошла и вернула тебя.
— Это невозможно, — говорю ей.
— Возможно. Как видишь.
Закрываю глаза, пытаюсь осмыслить. Не просто то, что умер, что меня, блядь, убили, но то, что она вернула. Это умение… никто такого не может. Мы можем дотягиваться до мёртвых, работать с мёртвыми, использовать их, но, кроме Пустых, бездушных оживших тел, мёртвых не возвращаем, не возвращаем души в тела так, чтобы всё стало как прежде. Никогда это не было возможно, хоть к этому и стремятся все в Мортис.
Открываю глаза. Она всё ещё ждёт, когда пойму. Не уверен, что когда-нибудь пойму.
— Воскрешение, — рассеянно произношу. — Вы… использовали некромантию, чтобы воскресить меня.
— Да.
— Вы совершили воскрешение.
— Да.
— По учению Мортис это невозможно.
По губам скользит едва заметная улыбка.
— Верно, невозможно.
А.
— Это… потому что вы ведьма.
— Да.
Неудивительно, что ведьм и боялись, и почитали, причём страх взял верх над почитанием. Ведьмы могут то, чего не можем мы, чего тёмные искусства пытаются добиться с начала времён.
— Работа была бы видна, — говорю я, чувствуя панику. — Должно быть, кто-то увидел, что вы сделали, кто-нибудь мог…
— Никто не видел. Я сделала это в аудитории Полуночных занятий за закрытой дверью. Никто в Мортис не знает, что я сделала. Более того, никто в Мортис не знает, что ты был мертв. И так должно остаться.
— Но кто-то убил меня… откуда вы знаете, что убили, что я не… что это был не несчастный случай?
Она бледнеет.
— Это не несчастный случай, — мрачно говорит она.
А значит… тот, кто меня убил, считает меня мёртвым.
И, наверное, надо дать ему