Темнейшее искусство - Карина Халле
Сажусь рядом с Авелин, игнорируя вопросительный взгляд; Рената начинает лекцию без обычного театрального вступления, сразу переходя к сухому рассказу о второй волне чумы и сохранившихся записях. Не ходит по аудитории, не говорит по памяти, а читает записи, почти не поднимая глаз. На вопрос первокурсника в ряду впереди отвечает, даже не взглянув на него.
Изо всех сил сосредоточиваюсь, записываю что могу, но слежу и за тем, как связующая нить едва заметно то утончается, то утолщается, выходит прямо из меня, проходит сквозь стену, дальше в школу, предположительно к Базу в моей комнате.
Звонит колокол; я тороплюсь выйти, чтобы успеть вернуться к нему, тревожусь, в каком состоянии его найду, но Авелин тянется ко мне и хватает за руку.
— Ну уж нет.
— Авелин, — предупреждаю, когда она останавливает меня в коридоре.
— Ты обещала, — говорит, надув губы; хотя я и знаю, что она нарочно так сильно дуется, под этим чувствуется настоящая обида. — Вчера ночью обещала прийти в мою комнату и рассказать, что с тобой вообще творится. А теперь являешься на занятие, будто провела ночь в колодце, профессора Вейла нигде нет, никто мне ничего не говорит. Так вот, Сатурна, расскажешь мне всё-всё, иначе весь оставшийся день у тебя будет очень, очень неприятным.
— Он болел, — говорю, чуть уступая. — И сейчас болеет. Подхватил что-то в Сольяно в выходные, понедельник провёл в своей квартире. Я была в Фернхоллоу по семейным делам. Маме было плохо. Вернулась поздно, так устала, что не смогла зайти к тебе. Вот и вся история.
Лгать ужасно.
Она долго смотрит; я знаю, что она знает: я вру.
— Выглядишь так, будто из ада вернулась, — говорит вместо этого.
— Знаю. — Я в каком-то смысле побывала в аду.
— С семьёй всё плохо?
Киваю. Особенно ненавижу врать о матери: словно сглазить её могу. Не говоря уже о том, что всплывает спрятанная вина за то, что давно не навещала её, не писала. Впрочем, Гибсон тоже писем не присылал.
— Даю до конца недели, — говорит Авелин мягче, чем секунду назад. — Даже не спрошу, откуда у тебя столько сведений о профессоре Вейле. В порядке одолжения. Но после этой недели жду у себя в комнате вина и настоящей истории, без прилизанной версии.
— Договорились.
Неохотно отпускает мою руку.
Иду быстрее, чем следовало бы, не оборачиваюсь; к тому времени, как оказываюсь на пандусе к преподавательскому крылу, связующая нить превращается в шнур: чувствую, как тянет мимо моей комнаты к преподавательской. Ублюдок. Кажется, я велела оставаться в постели.
Преподавательская — длинная комната в дальнем конце второго этажа, потёртые кожаные диваны, всегда пылающий камин, особый запах старого трубочного дыма, за десятилетия въевшийся в стены. Хетч у окна с чашкой чего-то, тихо говорит с преподавателем, чьего имени не знаю. Служитель проносит поднос с печеньем.
Баз на самом дальнем диване, полусидя, голова откинута на коричневую кожу. Сюртук застёгнут до шеи: единственная рубашка испорчена. По крайней мере, крови на сюртуке больше не видно, я её оттёрла.
Кожа цвета тумана. Не так плохо, как когда вытаскивала из аудитории Полуночных занятий, но серый настолько, что я понимаю, как ужасно он перенёс моё отсутствие.
Подхожу, стараясь не торопиться, сажусь рядом на диван. Не прикасаюсь.
Лицо медленно обретает краски, щёки розовеют.
Открывает глаза, смотрит на меня затуманенным взглядом, который постепенно проясняется. Не улыбается, может, слишком устал, но ладонь находит край дивана между нами, мизинец касается моего и остаётся.
— Ну здравствуйте, — тихо говорит.
— Ну здравствуйте.
Потом смотрит на Хетча: тот наблюдает за нами поверх чашки, вполголоса беседуя с другим профессором. Выпрямляюсь, отдёргиваю руку, вдруг поняв: студентка в преподавательской — необычное зрелище.
— Я хотела поговорить об оценке, которую вы поставили мне за «Работу с костями», — говорю достаточно громко для Хетча.
— Да, — говорит Баз, прочищая горло и переключаясь в режим преподавателя. — Конечно. Как я уже говорил, Грейторн, вам остаётся только в следующий раз больше стараться.
— И всё же мне кажется, вы не замечаете моих усилий.
Некоторое время так разговариваем, играя роли. Наконец вокруг нас разгорается зелень, его жизненные силы, кажется, полностью восстанавливаются, а Хетч и остальные перестают обращать на нас внимание.
В конце концов встаём под предлогом, что покажу работу в склепах, хотя и это само по себе, наверное, подозрительно; выходим, бок о бок идём по длинному коридору обратно к моему крылу, связующая нить гудит между нами.
Дверь моей комнаты закрывается, оба разом громко выдыхаем.
Он идёт к кровати, садится, пока я запираю дверь, потом сажусь рядом.
Какое-то время молчим.
— Сегодня ночью в преподавательские покои тебе нельзя, — говорю.
— Знаю. Но и в твоей кровати спать не буду.
— Если скажешь, что не хочешь ставить меня в неловкое положение, я потеряю последние остатки самообладания.
Смотрит на меня, открывает рот, закрывает, решив, что спор того не стоит.
— Хорошо.
— Хорошо.
— Буду спать в кровати. — Пауза. — И не стану тебя трогать.
Сглатываю. Можете трогать, если хотите.
Но нет, нет, в глубине души я всё ещё зла; к тому же теперь власть у меня. Без меня он буквально снова умрёт, и, откровенно говоря, не знаю, хватит ли сил вернуть ещё раз.
— Будем вести себя очень цивилизованно, придётся делать вид, будто это не самая странная ситуация, в которой когда-либо оказывались двое. Согласен?
— Договорились.

Договорённость держится примерно до середины ночи.
Не знаю, когда поворачиваюсь я, когда он. Знаю лишь: комната темна, одеяло, которое положила между нами, как временную стену, почему-то больше не между нами; проснувшись, лежу на боку, прижавшись спиной к его груди, расслабленная тяжёлая рука поперёк талии, тёплое дыхание на шее сзади. Жёлто-зелёная связующая нить между моей и его грудью яркая, ровная.
Снова закрываю глаза, позволяя насладиться его близостью, теплом объятий во сне; последнее, что замечаю, прежде чем снова провалиться, — жёлтая зелень у моей груди пульсирует в такт его дыханию, не моему.
Глава
двадцать четвёртая
БАЗ
Мне снится, что я стою в воде.
Это не море: у воды нет горизонта, нет дальнего края, который я мог бы разглядеть, а небо над ней — вовсе не небо. Это… земля. Красная земля, тускло светящаяся, словно подсвеченная снизу, а над ней — давящая чернота. Вода доходит мне до колен; она холодная и древняя, и под поверхностью виднеются какие-то очертания. Я не смотрю прямо на