Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная - Александр Витальиев

Она моргнула. Один раз, быстро, и я поняла, что попала туда, куда нужно. Долг был хуже, чем мой отказ. Отказ можно объявить капризом бывшей жены, а долг пришлось бы положить на стол перед советом, и тогда пришлось бы отвечать, почему трава и мази для стаи не были оплачены.

— Это не ко мне, — сказала она. — Это к Глебу. Он хозяин дома.

— Глеб уехал на рассвете. Ты это знаешь. Я это знаю. Совет написал бумагу за спиной альфы и ждет, что я уйду тихо, пока он охотится. Я не уйду тихо. Я подам Никите Рою реестр долга и попрошу внести его в вольную книгу. И тогда совету придется объяснять деревне, почему они не платили травнице, а теперь забирают у нее комнату.

Она наклонилась вперед, и запах стал гуще.

— Я не хочу ссориться. Я предлагаю кладовую. Там тепло, есть полка для банок. Я готова оставить тебе право принимать больных по праздникам, когда совет не заседает.

— Это подачка. Я остаюсь в траворезной. Если совет хочет меня выселить, пусть пришлет Никиту с протоколом. Пусть пришлет Глеба, чтобы он услышал, что его жена уходит в кладовую при бане за день до его возвращения. Пусть пришлет Брона, чтобы он посмотрел мне в глаза и сказал, что моя лицензия не стоит его подписи.

Тишина стала плотной, как снег за окном. Вера сжала губы, и под тонкой кожей на скулах проступили желваки. Она была зла, и это было хорошо. Злая женщина делает ошибки.

— Лада, — сказала она тихо. — Я не злая. Я пытаюсь, чтобы в этом доме всем было удобно. Глеб вернется, и ему будет тяжело видеть тебя здесь.

— Глеб взрослый мужчина. Он сам решит, где ему больно. А я решу, где мне работать. Ты пришла сюда гостьей и уже раздаешь кладовые. Не рано ли?

Она встала. Юбка зашелестела по половицам. В коридоре кто-то переступил с ноги на ногу, скорее стражник.

— Я поговорю с Олегом. Возможно, мы оставим тебе эту комнату до возвращения Глеба. Но лицензию я приостановлю. Без лицензии ты не имеешь права принимать больных. Это не моя прихоть, это закон вольницы.

— Закон вольницы, — повторила я. — Хорошо. По закону лицензию подтверждают подписями пяти деревень, а не подписью старейшины. Я соберу эти подписи. У меня уже есть Дарина Сокол, Степко и Катя Шум, которая приходит по задней лестнице. Не хватает двух. Я найду их до конца недели. И тогда твоя приостановка превратится в бумажку, которую не жалко сжечь в печи.

Она вышла. Я осталась одна с чаем, реестром и листом за подписью Брона. За стеной скрипнула половица, и я поняла, что Марта стоит в коридоре и слушает. Допила чай, обмакнула перо и дописала в реестре четвертое имя: Марта, усталость и трещина в ребре, мазь с камфарой, повторный осмотр через неделю. Пусть у нее тоже будет запись.

Марта вошла без стука, в руках поднос, на нем вторая чашка чая и маленькая глиняная плошка с медом. Я посмотрела на мед и почувствовала, как горло сжалось. Она запомнила, что я забываю его добавить, когда злюсь.

— Поставила ей траворезную на вид, — сказала Марта, не здороваясь. — Только теперь она уедет к Брону, а он пришлет кого-нибудь похуже.

— Пусть присылает. Я никуда не уйду до возвращения Глеба.

Марта села на табурет у стены, и я услышала, как у нее хрустнуло в боку. Трещина в ребре, которую я так и не долечила.

— Лада, Вера не уедет к Брону. Она пошлет записку. У нее в передней уже сидит мальчишка из деревни, я видела в окно. Через час записка будет у старейшины, а к вечеру здесь будет не она, а Никита Рой с протоколом.

Я знала. Вера всегда работала через бумагу. Сначала бумага, потом люди, потом слезы.

— Марта, у меня в реестре долга записано три тысячи серебром за работу в этом доме. Я хочу, чтобы ты подписалась под каждой строкой. Ты была рядом шесть лет, ты видела, как я варила, как принимала, как не спала ночами у постели охотников. Если совет захочет сказать, что я преувеличиваю, пусть сначала посмотрит тебе в глаза.

Марта поставила поднос и посмотрела на меня так, как смотрят на человека, который наконец перестал прятаться.

— Дай перо.

Я подала ей перо, и она расписалась в реестре крупным, немного дрожащим почерком. Потом вытерла пальцы о передник.

— Если Вера пришлет Никиту, он войдет через парадную дверь. А я к тому времени увезу Степка через черный ход к Дарине. Он маленький, он не должен видеть, как юрист переписывает имущество чужой жены. И счет для подписи не дам. Я сама его отвезу.

— Увези. И вот еще что. В сундуке под лавкой лежит сверток с моими сушеными корнями. Возьми с собой. Не хочу, чтобы Вера получила мою работу в подарок.

Марта кивнула и пошла к двери, но у порога остановилась.

— Лада. Если Глеб вернется, а тебя здесь не будет, я ему сама скажу, куда ты ушла. И про долг скажу. И про то, что его подпись стоит на листе, а твоей нет.

— Он не молчал, — сказала я. — Он просто не слышал. Это хуже.

Она ушла. В сенях зашуршала солома, скрипнула дверь черного хода. Тимошу она уведет, это я знала. Сундук с корнями уедет с ними. У меня в траворезной останутся стены, стол, мои ножи, моя печать и моя подпись в реестре. Этого было мало, но это было мое.

Стук прикладом о наличник прозвучал глухо, и я поняла, что стражник стучит не в дверь, а в мою последнюю минуту тишины. Допила чай в один глоток, обожгла язык и не поморщилась. Поставила чашку, прижала локтем реестр к боку и пошла открывать.

За дверью стояла Вера, два стражника в серых плащах и человек, которого я раньше видела только на пороге хранительницы Марьяны, невысокий, сухой, с кожаной папкой под мышкой и взглядом, привыкшим считать чужие ошибки. Никита Рой собственной персоной. Значит, Вера не стала ждать; она привела его сразу, как приводят счетчика в чужой дом, чтобы хозяин не успел спрятать самое ценное.

— Лада, — сказала Вера тем мягким тоном, которым разговаривала со мной шесть лет, пока я варила ей припарки от мигрени. — Мы пришли проверить реестр и печать. Олег просил.

Она назвала Брона по имени, и это прозвучало интимнее,