Темнейшее искусство - Карина Халле
— Возможно, он ещё жив.
— Не знаю. Отчасти надеюсь, что да, потому что не хочу отвечать за ещё одну смерть. А отчасти надеюсь, что умер. Потому что тогда он свободен. Помню, что чувствовал, когда я… впрочем, неважно. Я с этим более-менее примирился. Больше его не ищу. Я бы не пережил, если бы искал и не нашёл. И не пережил бы, если бы искал и нашёл. Поэтому не ищу.
— Мне так жаль.
— Знаю.
— Расскажешь когда-нибудь о нём ещё? И о Роэне?
— Когда-нибудь. Ты бы понравилась Эшу. При знакомстве он сказал бы тебе что-нибудь колкое, а ты бы его осадила, и мы были бы очень счастливы вместе, втроём. В другой жизни. — Он смотрит в угол комнаты, где нет тени, и я замечаю, что смотрит не прямо туда, а чуть в сторону. — А Роэн? Роэн сразу бы тебя полюбил. И ты бы его полюбила. Он в чём-то напоминает мне Эмброуза Холлуорда. Слишком мягкий для этого мира… — Он умолкает. Потому что Роэн не в этом мире, а тот, где он находится, мягкостью не отличается.
— Тебе нужно лечь, — говорю я немного погодя. — Если мы ещё тут задержимся, ты упадёшь. Пожалуйста, дай мне уложить тебя в постель.
— Кровать возьми себе.
Я закатываю глаза, потому что знала, что он это скажет.
— Я возьму кровать, если ты займёшь диван, но ты его не займёшь, потому что он тебе слишком короток. Ляг со мной.
— Сатурна, — говорит он, и взгляд, устремлённый на меня, становится жёстким, напряжённым. — Если сегодня ночью я лягу с тобой в эту постель, то сделаю или скажу что-то, чего утром уже не смогу взять назад. Мне очень хочется лечь с тобой. И очень не хочется, чтобы эта и без того тяжёлая неделя стала ещё и сложной.
— Хорошо, — отвечаю я, отводя взгляд и снова чувствуя, как горят щёки.
Впервые за несколько дней мы расходимся каждый к себе.
Я сплю хорошо.
Но с ним спала бы лучше.
Глава
двадцать шестая
БАЗ
Кабинет ректора Карантиса находится на самом верхнем этаже административной башни, дальше комнаты с документами преподавателей, за дверью без таблички. Я всегда полагал, что ему нравится быть наверху и в прямом, и в переносном смысле: большинство старается туда не подниматься без крайней нужды. Подъём тяжёлый, хотя уверен, именно он и держит Карантиса в форме.
Мне доводилось бывать там достаточно часто, а совсем недавно следовало явиться, чтобы сообщить о болезни и о том, что на время отойду от занятий. Вместо этого я попросил Хетча всё передать, сославшись на то, что слишком болен, чтобы одолеть лестницу. Решил: чем дольше удастся прожить, не дав снова себя убить, тем лучше.
Раз в неделю преподаватели собираются для обсуждения дел. Уэллспринг затягивает, Хетч вечно спорит (чаще всего им движет злоба. Ну и самогон). Коридор перед кабинетом Карантиса будет пустовать не меньше часа.
Поэтому именно в тот день после полудня мы с Сатурной пытаемся проникнуть к нему в кабинет.
Поднимаемся по лестнице на четвёртый этаж, и Сатурна уже вся напряжена, челюсть сжата, в глазах решимость. План простой: она входит, я жду в нише напротив, через коридор, на страже. Услышу, что кто-то пыхтит и отдувается на лестнице, — постучу в дверь. Если через десять минут она не выйдет, войду сам.
На площадке она цепляется за неровный край верхней ступени и летит вперёд. Я ловлю её за руку, тяну назад, и она оказывается прижатой к моему боку, ладонь плашмя лежит на моей груди, на которую она опёрлась. После подъёма она тёплая и чуть запыхавшаяся, а в такой близости пахнет сливой и ванильным мускусом, и от этого с моим членом происходит нечто совершенно неуместное в такой момент.
— Я в порядке, — говорит она мне в ключицу.
— Вижу, — отвечаю я.
Она поднимает на меня глаза. У виска выбилась прядь, лицо слегка раскраснелось, а во взгляде — что-то среднее между досадой и весельем. И тут приходит воспоминание.
На этот раз не обрывок — всё разом.
Её откинутая назад голова.
Задыхающийся звук, который она издала, когда я коснулся внутренней стороны её бедра.
Ощущение её груди, которую я мял в ладони.
Запах её возбуждения, смешанный с морским воздухом и палой листвой.
Её вкус, когда я слизывал её соки с пальцев.
Острое жжение, когда я шлёпнул её по заду.
Бархатная перчатка её пизды, сжимавшая меня, пока я кончал.
То, как она смотрела на меня после.
Чувство, что сделал нечто, чего уже никогда не сможешь отменить, и неуверенность в том, хочется ли это отменять.
У воспоминания есть фактура, температура, подробностей на целый вечер: я, оказывается, носил всё это в себе и не знал об этом. Оно входит мне в грудь, как ключ, поворачивающийся в замке.
Она всё ещё смотрит на меня.
— Что? — спрашивает она.
Я с трудом сглатываю; у корней волос выступает пот.
— Ничего, — хрипло отвечаю я. — Иди.
Она ещё мгновение смотрит мне в глаза, потом разглаживает юбку, поворачивается и проходит через дверь в коридор четвёртого этажа. Я ненадолго остаюсь на площадке и дышу.
Что это, чёрт возьми, было?
Я занимался сексом с Сатурной?
На кладбище, после занятия?
Это… это меняет всё.
Я, блядь, кончил в неё, а она всё это время делала вид, будто ничего не случилось.
А почему, по-твоему? — спрашивает голос в глубине сознания. Наверное, ей не хочется самой рассказывать, если ты не помнишь.
И всё же. Блядь.
Слышу скрип открывающейся двери, и он выводит меня из оцепенения.
Коридор пуст, освещён двумя настенными светильниками по концам; посередине пол стёрт до бледности за годы хождения. Занимаю место в нише напротив двери, а Сатурна проскальзывает в кабинет и принимается искать что-нибудь, что могло попасть сюда из моей квартиры. Это стало бы нужным нам доказательством.
Я слежу за коридором и думаю о том, что только что произошло на площадке; образы крутятся в голове по кругу, по кругу, по кругу. От одних мыслей у меня почти встаёт: я вспоминаю, какая она на ощупь, как звучала, какова на вкус, как она —
Из-за двери доносится голос Карантиса — приятный, невозмутимый, в котором чувствуется многовековая власть учреждения и которому