Филис Каст - Богиня весны

Он видел, как побледнела Персефона. Деметра чем-то сильно задела ее. Гадеса охватил гнев. Не снимая шлема невидимости, он стремительно двинулся вперед.

Из оракула доносился суровый голос Деметры:

- Помни вот о чем: когда ты вернешься на свое законное место, настоящая Персефона будет смотреть на Гадеса просто как на одного из богов, с кем она позабавилась. И даже если тебе кажется, что между вами произошло нечто особенное, Гадес со временем будет смотреть на все точно так же. Прислушайся к своему внутреннему голосу - и ты поймешь, что для бессмертных это обычное дело.

Гадес резко остановился, словно споткнувшись. Он что, ослышался? Он всего лишь один из богов, с кем она позабавилась? Не веря собственным ушам, Гадес ожидал ответа Персефоны.

- Я вернусь в Подземный мир и завершу свою работу. Ты говоришь, мое время почти уже подошло к концу?

Так он был для нее просто работой?

- Хорошо. Я готова уйти, когда ты скажешь.

Она собиралась покинуть его. Гадес, оставаясь невидимым, наблюдал, как богиня, которую он полюбил, отвернулась от оракула и уставилась куда-то вдаль. Ее глаза были сухими. Лицо - неподвижным. Она выглядела абсолютной незнакомкой.

Нет! Гадес не мог в это поверить. Он ведь слышал только часть их беседы. Он, должно быть, чего-то не понял. Он ведь знал Персефону. Его Персефона не могла бы обмануть. Он уже поднял руку, чтобы снять шлем невидимости, когда какой-то звук привлек его внимание. Он и Персефона разом повернулись - и увидели бога, свернувшего с тропы, обегавшей озеро Авернус.

Прекрасное лицо Аполлона светилось удовольствием. Он приветливо улыбался.

- Ах, Персефона, как приятно, что ты приняла мое приглашение! Мы все понимаем, что слишком долгое пребывание в Подземном мире должно было вызвать у цветка весны желание снова увидеть солнце.

Гадес, онемев, смотрел, как Аполлон обнял безвольное тело Персефоны.

Не в силах видеть дальнейшее, владыка Подземного мира повернулся спиной к парочке и молча вернулся в мир умерших.

Аполлону не понадобилось много времени, чтобы сообразить: обнимать Персефону все равно что обнимать хладный труп. Он отодвинулся от богини и всмотрелся в ее бледное лицо.

- Что случилось? Снова какие-то неприятности с Деметрой?

Персефона покачала головой. Она моргнула, и две слезинки упали с ее ресниц и скользнули по щекам, оставив влажные следы. Аполлон прикидывал, как ему лучше поступить: поцеловать ли богиню или материализовать для нее бокал вина, когда откуда ни возьмись выскочил черный монстр и втиснулся между ним и Персефоной.

- Убирайся, урод из преисподней! - закричал Аполлон, отскакивая назад и пытаясь удержаться на ногах.

Жеребец оглянулся на него и оскалил желтые зубы.

- Все в порядке, Орион, Аполлон не хотел плохого.

Печаль, прозвучавшая в голосе Персефоны, тронула бога солнца. Он вытянул шею, чтобы из-за черного зверя увидеть богиню. Она рассеянно гладила коня. По ее лицу текли слезы, но она этого не замечала.

- Орион! Мне надо поговорить с твоей хозяйкой! - Жеребец, сверкая глазами, повернул голову и посмотрел на Аполлона. Бог поспешил вскинуть руки в жесте мира. - Я хочу всего лишь предложить ей помощь.

Орион как будто подумал немножко, потом громко фыркнул и, лизнув богиню в щеку, отошел с тропы, не сводя черных глаз с бога света.

Аполлон взял Персефону за вялую руку и повел к скамье, вырезанной в камне неподалеку. Богиня села. Аполлон взмахнул рукой, и тут же из воздуха возник прозрачный бокал; его появление сопровождал фонтан искр. Аполлон предложил бокал Персефоне.

- Это просто родниковая вода, - сказал он, видя, что богиня колеблется. - Я подумал, что тебе надо освежиться.

- Спасибо, - деревянным голосом ответила Персефона.

Вода была холодной и вкусной. Она сделала большой глоток, но пустота внутри нее от этого не уменьшилась.

Аполлон сел рядом.

- Что тебя так расстроило? - спросил он.

Персефона не отвечала так долго, что Аполлон уже подумал: она просто не желает говорить. Но наконец она заговорила, и в ее голосе звучала такая безнадежность, что у бога что-то сжалось в груди.

- Моя собственная глупость… вот отчего мне так больно.

- Могу я чем-то помочь тебе?

Она посмотрела на него, и богу показалось, что ее глаза заглянули прямо ему в душу.

- Ответь мне на один вопрос Что главное в любви - тело или дух?

Аполлон улыбнулся и хотел было отшутиться, но вдруг понял, что не может этого сделать. В очередной раз богиня озадачила его своей искренностью. С последней встречи богиня весны не покидала его мысли. Он заглянул ей в глаза. Ему не по силам было облегчить ее боль, и потому он ответил честно:

- Персефона, ты задала вопрос не тому богу. Ты ведь знаешь, я весьма опытен в телесных усладах. Во мне вспыхивает желание - и я его насыщаю. Но любовь? Самое неуловимое из всех чувств? Я видел, как она ставит на колени непобедимых воинов, а какую-нибудь девицу делает сильнее, чем Геракл, но не могу сказать, что я сам когда-нибудь любил. - Он осторожно коснулся ее щеки. - Но когда я смотрю на тебя, мне хочется, чтобы все стало иначе.

Вокруг понемногу светлело. Значит, вскоре должен был наступить рассвет. Колесница Аполлона стояла неподалеку, и времени у бога солнца почти не оставалось. Аполлон видел, что, хотя он сидит рядом и пытается предложить утешение и сострадание, Персефона даже не смотрит на него. Она смотрела на вход во владения Гадеса. Аполлон опустил руку.

- Ты любишь Гадеса! - Он даже не пытался скрыть удивление.

- А почему тебе это кажется таким уж странным? Потому что я - весна, а он - смерть? Или потому, что бессмертные на самом деле не умеют любить?

- Я просто не думал, что такое возможно, - смутился Аполлон.

- Наверное, невозможно. - Вспышка огня в ее голосе угасла, Персефону снова охватила безнадежность. Она встала. - Орион!

Жеребец рванулся к ней. Не произнеся больше ни слова, богиня вскочила на спину коня и ударила пятками по его бокам. Орион помчался вперед, оставив Аполлона стоять с разинутым ртом в облаке пыли, поднятом подкованными копытами.

- Персефона и Гадес? Но разве такое возможно? - пробормотал бог света.

Гадес был в кузнице. Он раздул огонь так, что жар стал почти невыносимым, и разделся, оставшись в одной лишь повязке на бедрах. Он не собирался сейчас ковать конские подковы. Этого ему было недостаточно. Нужно было что-то другое, более масштабное. Пожалуй, он возьмется за щит, начнет его ковать из самого прочного металла. Сделает нечто такое, что укрывает тело, если уж нельзя защитить душу.