Что цветёт на бесплодных землях - Марго Смайт

— Не знаю, может, он прав. До него у меня были только парни в школе. Может, я не знаю, как это делать, эти взрослые отношения. Я всё время его злю тем, что говорю или делаю.

— Моника, перестань, — я останавливаюсь у окна и снова поворачиваюсь к ней. — Он не прав!

— Раньше — нет. Раньше он бы за это сел в тюрьму. Но теперь тюрьмы нет. Всё по-другому.

Я отворачиваюсь и смотрю в окно. Моника и Альберт живут в двухэтажном доме с соломенной крышей и просторным балконом. Спальня находится на втором этаже, и отсюда открывается великолепный вид на деревню, уютно устроившуюся среди последних остатков снега.

— Нет, Моника, не по-другому. Большинство мужчин, большинство порядочных мужчин, не хотят так обращаться со своими женщинами, даже если больше нет закона, который им это запрещает.

Я говорю это, не глядя на неё, чтобы удержаться от желания схватить её за плечи и встряхнуть. В конце концов, нельзя будить ребёнка. Но затем всё же смотрю на неё так пристально, как только могу, стараясь заставить её понять, осознать.

— О, будто Эйнар никогда с тобой не… — она многозначительно смотрит на меня с лёгким укором.

— Никогда! — подчёркнуто говорю я, но отшатываюсь, встревоженная выражением её лица. Хотя она молчит, её сомнения очевидны.

Она лишь прижимает Эллу ближе, поудобнее устраивая ребёнка на руках, и снова многозначительно смотрит на меня поверх своего узкого, слегка веснушчатого носа.

Могла ли она когда-нибудь услышать что-то и неправильно истолковать? Или увидеть случайный синяк у меня на теле и принять след страсти за что-то зловещее? От одной этой мысли мне хочется исчезнуть на месте. И всё же, как бы осторожны мы с Эйнаром ни были, нельзя полностью исключить, что она ненароком стала свидетелем чего-то личного и поняла всё совершенно превратно, не зная обстоятельств.

Наступает неловкое молчание, в котором даже наше тихое дыхание кажется громким. Я тереблю шнурки толстовки, пытаясь придумать хоть что-нибудь, что позволило бы выпутаться из этой ситуации и уйти. Но в голове пусто.

— Эйнар может поговорить с Альбертом? — спрашивает Моника спустя несколько минут.

Я глубоко выдыхаю с облегчением.

— Уже говорил, дорогая. Я просила его не ограничиваться разговорами, но он сказал, что не готов вмешиваться решительнее, — виновато улыбаюсь ей. — Потом я говорила и с другими. С Финном, когда он ещё был с нами, с Рассом, с Дэйвом… Но ведь речь об Альберте. Никто не хочет идти против него.

Моника кивает, и несколько мышиного цвета прядей выбиваются из-под заколки.

— Ох, что делать? Я не хочу, чтобы Элла росла как я, когда родители всё время ссорятся. Даже хуже, чем я. Мой папа никогда не бил маму.

— Мы что-нибудь придумаем. Обязательно.

Элла с наслаждением потягивается и открывает глаза, издавая звук, похожий на кряканье маленького утёнка. При виде этого раскалённая проволока врезается мне в сердце.

— Dzień dobry moja księżniczko¹⁵, — лицо Моники озаряется, измученное выражение полностью исчезает при взгляде на малышку.

Но тут же её лицо кривится, и по щекам катятся слёзы.

— Дорогая, что случилось? — спрашиваю я с лёгкой паникой, яростно сражаясь с собственными слезами.

— Хочу, чтобы у неё была нормальная, безопасная жизнь. Как раньше. Игрушки, школа и друзья. А если она меня возненавидит? За то, что я привела её в этот ад?

Я кладу ладонь на её руку. Она липкая от пота, и свёрток одежды, в который укутана малышка, шевелится. Адская проволока у меня в груди затягивается петлёй. За окном солнце прячется за тучей, и современная белизна комнаты вдруг кажется унылой и тусклой, совсем как в больничной палате. Но больничные палаты — последнее место, куда мне сейчас нужно мысленно возвращаться.

— Не возненавидит, — стараюсь ободрить её, но голос хрупок, словно осколки разбитого стекла. — Мы будем её оберегать и приносить игрушки при любой возможности. И другие дети уже есть и ещё будут. А со временем мир, возможно, и правда вернётся к тому, к чему мы привыкли. Или станет достаточно похожим.

— Ты думаешь? — Моника с надеждой поднимает на меня глаза, оживляясь.

— Думаю. И Эйнар тоже. Но если нет, то для неё нормальным будет этот мир. Даже сейчас можно быть счастливой. Я сама гораздо счастливее, чем была до пандемии. Возможно, и она будет счастливее в таком мире, чем была бы в прежнем.

— Я всё время так сильно скучаю по прежней жизни. А ты правда нет?

— Хрена с два, — я энергично качаю головой. — Конечно, я скучаю по тем родным, что у меня были, по друзьям и даже по Петру. И по горячему душу, по удобствам. Но не скучаю по всей этой… бессмыслице. По рекламе, нарциссизму в соцсетях, ипотекам, трудовым договорам, ожиданиям общества и конфликтам из-за денег, которые люди сами же и создавали. Мне никогда не было понятно, почему все говорили так, будто мы жили в лучшие времена за всю историю, словно человеческая жизнь достигла вершины возможного. И при этом всё большему числу людей приходилось принимать таблетки от тревоги или депрессии, просто чтобы справляться. Всё казалось соревнованием в том, чья жизнь будет выглядеть идеальнее.

Я замолкаю, чтобы взволнованно вдохнуть. Карие глаза Моники широко раскрыты, она смотрит на меня с чем-то похожим на беспокойство. Но это не мешает мне продолжить, едва переводя дыхание:

— Вспышка со всем этим покончила. И боже, какое же это освобождение!

— Ты ненавидела свою жизнь и поэтому рада, что теперь все остальные тоже ненавидят свою?

Я краснею. Но прежде чем успеваю придумать вразумительный ответ, Элла начинает плакать, а Моника выглядит так, будто хочет к ней присоединиться. Она молча кормит малышку грудью.

— Хочешь её подержать? — спрашивает она, когда я уже собираюсь уходить.

И я снова пустотелый камень, соляной столп. Мои репетиции нормальных человеческих реакций всё-таки пригодятся.

— Конечно, с удовольствием, — лгу с широкой сияющей улыбкой, пока раскалённая проволока внутри разрезает моё сердце на дюжину кровоточащих кусков.

Все знают, что безответная