Альпийский развод. Он оставил меня умирать - Лана Фрейтаг

Как в последний год, когда я хотела обнять его просто так, безо всякого повода, он на секунду напрягся, прежде чем ответить на объятие, — эту секунду я замечала каждый раз, но каждый раз решала, что показалось.

Все эти вещи, по отдельности крошечные, незначительные, легко объяснимые, лежали сейчас передо мной, как разложенные на столе фотографии, и вдруг сложились в единую картину, которую я не хотела видеть, но больше не могла не видеть.

Он не разлюбил меня в горах.

Он разлюбил меня давно. Тихо, постепенно, без единого разговора, без единой возможности для меня понять, что происходит и что-то изменить. Он уходил из нашего брака годами, маленькими шагами, лайком здесь, перевернутым телефоном там, напряженной секундой перед объятием, — а я оставалась внутри этого брака и продолжала верить, что просто нужно найти общее хобби, съездить куда-то вместе, постараться сильнее.

Сегодня он не просто ушел вверх по склону.

Сегодня он просто наконец сделал то, что делал уже давно, только буквально.

Я лежала в темноте, в мокрой траве, с ногой, которая пульсировала болью, и понимала это с абсолютной, ледяной ясностью, какая приходит только тогда, когда тело слишком измучено, чтобы позволить разуму врать самому себе.

Он бросил меня не сегодня. Сегодня он просто перестал притворяться.

Телефон почти сел. Один процент, потом экран мигнул предупреждением и погас насовсем, когда я попыталась написать еще одно сообщение маме.

Я держала мертвый телефон в руке еще несколько секунд, потом убрала его в карман. Без света от экрана темнота вокруг стала гуще, абсолютной, той темнотой, в которой не различаешь, открыты у тебя глаза или закрыты.

Руки не слушались. Большие пальцы замерзли так, что я их совсем не чувствовала.

Лучше бы я так же не чувствовала ногу. Правая пульсировала болью, которая при каждом движении вспыхивала оранжевым и красным даже сквозь закрытые веки.

Я лежала уже, наверное, час. Может, больше. Дождь то усиливался, то стихал, но не прекращался совсем, и фольга термоодеяла шуршала при каждом моём движении, а движений становилось всё меньше, потому что каждое давалось тяжелее предыдущего.

Я подумала, что нужно как-то дать знать, что я жива. Написать сообщение, которое отправится, как только появится хоть слабый сигнал. Машинально я снова достала телефон, хотя уже знала, что бесполезно: черный, мертвый прямоугольник в моей ладони. Я все равно вдавила кнопку пару раз, как будто могла заставить его ожить.

Потом стала думать о том, что будет, если я не выберусь.

Кот Мурзик остался у соседки на неделю, но неделя закончится, а меня не будет. Кто заберет его. Мама не может, у нее аллергия. Может, Катя.

Мама узнает из новостей, или ей позвонят из посольства, или сначала позвонит Никита с какой-то версией, а мама будет плакать в трубку и спрашивать, что случилось, а он будет знать ответ и никогда не скажет правды.

Кто разберет мои вещи в шкафу. Дурацкая мысль, но она пришла и осталась, крутилась. Голубое платье, которое я так и не надела ни разу, с биркой. Кто-то будет выбрасывать вещи из шкафа мертвой женщины, и это буду я, и мне отчего-то стало очень жаль это платье больше, чем себя саму в тот момент.

Мысли шли медленно, вязко, будто через них тоже пробирался туман.

Я закрыла глаза и неожиданно для себя засмеялась.

Сначала тихо, почти беззвучно, только плечи затряслись под фольгой. Потом громче. Смех перешел в кашель, кашель обратно в смех, и я лежала, содрогаясь от этого безумного, совершенно неуместного хохота, и слезы снова текли, смешиваясь с дождем на лице.

Мне было смешно, что я всю дорогу сюда, все эти недели сборов, весь этот подъем с воспоминаниями о свадьбе Кати, думала, что спасаю брак. Что мой Никита — тот самый, единственный, который не бросит, который защитит ценой жизни, если понадобится. Что я, в отличие от других женщин из грустных историй в интернете, нашла настоящего мужчину.

Господи, какая же я дура.

Смех кончился так же резко, как начался, оставив после себя странную, звенящую пустоту.

Тишина вокруг была плотной и живой, наполненной шумом дождя и далеким гулом воды где-то внизу, и собственным моим дыханием — мелким, хриплым, будто я разучилась дышать нормально.

Я подумала, что, наверное, это последнее, что я слышу.

И закрыла глаза, готовясь к тому, что дальше будет только темнота, теперь уже настоящая, окончательная.

Звук пробился сквозь дождь как-то сбоку, и я не сразу поняла, что это не сон.

Я уже почти отпустила себя, плыла в той вязкой темноте, где мысли становятся редкими и медленными, когда что-то дернуло меня обратно.

Резкий звук. Металлический. Не ветер и не вода.

Я открыла глаза. Темнота стояла такая плотная, что не было разницы, открыты они или нет.

Звук повторился, ближе.

Может, показалось. Может, мозгу в таком состоянии проще выдумать спасение, чем признать, что его нет.

Но звук пришел снова, и я перестала сомневаться: он настоящий.

Рука сама скользнула в карман куртки, к тому свистку, который весь день пролежал там необъяснимо. Сейчас стало ясно, зачем он там: кто-то в темноте свистел точно так же. Кто-то знал, что этот сигнал значит.

Меня искали.

Первым делом захотелось закричать, во весь голос, что там от него оставался, лишь бы услышали, лишь бы не прошли мимо в темноте.

Я даже открыла рот.

И тут же замерла.

А если это Никита?

Он знал маршрут. Знал, где примерно оставил меня. Времени прошло достаточно, чтобы дойти до деревни, взять фонарь, вернуться — если он вообще возвращался за мной, а не за тем, чтобы убедиться: рассказать о случившемся будет некому.

Мысль дикая. Но день был диким, и я больше не могла просто верить